ЧАСТЬ 4

КОГДА Я СТАЛ СТУДЕНТОМ МЛАДШЕГО КЛАССА КОЛЛЕДЖА, ТОГДА мне удалось послушать множество отличных хард-роковых записей, и учиться на них: ранее творчество Cheap Trick, Van Halen, Ted Nugent, AC/DC, Aerosmith, и Queen. В отличие от большинства моих гитарных пэров (учителей) я никогда не стремился подражать Эдди Ван Халену (Van Halen). Он был лидером среди гитаристов, так что все пытались играть так, как он, но ни у кого из них не было его чувства — и они не пытались это понять. Его звук был настолько личным, я не мог представить себе как приблизиться к нему, или попытаться, или даже захотеть. Я освоил несколько блюзовых приемов Эдди, переслушивая его записи, приемы (lick – гитарный пассаж, короткая импровизация), которые никто не регистрировал как свой музыкальный стиль, потому что не думаю, что он когда-либо должным образом оценивался по своему огромному значению для ритма и мелодии. (Вероятно, речь идет о стиле гитарной игры Ван Халена «тэппинг», когда гитарист извлекает мелодию на струнах напротив грифа, а не как обычно, над гитарной декой - Прим. Тимофеевой Л.). Так что в то время, когда все остальные бились над хаммерами (hammers-ons - восходящее легато, игровой прием) и слушали "Извержение" ("Eruption" – песня Van Hallen), я только слушал Van Halen. Я всегда наслаждался индивидуалистическими гитаристами, от Стиви Рэй Воена (Steve Ray Vaughn) до Джефф Бэка (Jeff Beck), от Джонни Винтера (Jonhny Winter) до Альберта Кинга (Albert King), и, несмотря на то, что я учился, наблюдая за их техникой, впитывание чувственности их игры имело для меня большее значение.
В любом случае, все изменилось, когда я перешел в среднюю школу. В 1980 году, английский панк нашел свое место в Лос-Анджелесе и стал чем-то чрезвычайно смешным, что не имеет никакого отношения к его корням. Это было быстрым, диктованным модой, заявлением, которое невозможно было игнорировать: внезапно каждый подросток, думаю, стал носить рваные рубашки, подтяжки, и бумажники на цепях, сделанных из скрепок для бумаг или английских булавок. Я никогда не понимал, что это было грандиозное дело; это был совершенно иной поверхностный выпуск западно-голивудской сцены, которая вращалась вокруг the Rainbow, the Whisky, Club Lingere и the Starwood (клубы Лос-Анджелеса на Бульваре Сансет).
Я никогда не видел музыкальной ценности в лос-анджелесском панке, потому что я не считал его настоящим. Помимо Germs (панк-группа, возникшая в Лос-Анджелесе в 1977 г., вокалист – Darby Crash через два года умер от передоза, что делало эту группу схожей с Sex Pistols) были крутые группы, и у них было много подражателей, которые, на мой взгляд, не умели играть и были полным дерьмом. Единственные стоящие группы, по-моему, были X и Fear (лос-анджелесские панк-группы конца 70-х гг.) — и все. Я уважал факт, что смысл панка, с точки зрения музыканта, заключался в неспособности играть очень хорошо, и не считать это дерьмовым. Но у меня была проблема с фактом, что все на сцене эксплуатировали эту эстетику абсолютно неправильно — есть различие между плохой игрой и преднамеренной ужасной игрой.
Придя из Лондона и Нью-Йорка, панк-рок произвел впечатление, и настолько был извращен в Лос-Анджелесе, что действительно способствовал появлению кучки крутых клубов, Cafe de Grand был лучшим из них. Это было самое большое тусовочное место, чтобы увидеть настоящие ужасные панковские концерты, и не только там — the Palladium славился жуткими панк-концертами также. Я видел там Ramones, и никогда не смогу их забыть — это было мощно настолько, как серфинг на большой волне. За некоторым исключением, лос-анджелесский панк был столь же патетическим как огромные очереди из позеров, выстраивающихся возле «Старвуда» (Starwood - лос-анджелесский клуб) каждый уикенд.
В то время, я наконец-то достиг того возраста, чтобы считаться взрослым парнем. Моя жизнь прошла среди подростков, тусующихся с взрослыми ребятами, теперь я стал таким же, мечтая делать те крутые вещи, чем занимались они. Теперь, когда я стал, кем мечтал быть, панковское движение и его действительно ужасная мода разрушили все. Я только что стал достаточно взрослым, чтобы оценить и обладать всем материалом, который был создан до этого, и тут все стало превращаться в полный отстой.
С момента моего рождения до 1980 года, все было довольно стабильно. Это было время, основанное на рок-н-ролле, несмотря на появление симпатичных, мелодичных рок-групп: Foghat, Styx, Journey, REO Speedwagon и мн.др. С 1979 и 1980 гг., за исключением Van Halen, все двигались в особом направлении, что привело к некоторым возмущениям, и то, во что я более или менее верил, было постепенно уничтожено ультрасовременностью.
Я хотел играть на гитаре в группе, которая внушала ту степень преданности и
волнения.

ПОТОМ Я БЫЛ ИСКЛЮЧЕН ИЗ ШКОЛЫ F A I R F AX из-за того инцидента с учителем общественных наук, и оказался в неопределенном состоянии. Образование всегда было приоритетом для моей матери; она позволяла мне жить там, где я хотел, но как только лето закончилось, я согласился жить с ней, куда бы она не переехала. Ей нужна была настоящая гарантия, что я пойду в школу, когда буду жить под ее крышей. Летом после моего отчисления, я зарегистрировался в летней школе в Верхнем Голливуде (Hollywood High), чтобы попытаться заработать кредиты, необходимые мне для поступления в Unified High School в Беверли Хиллз, и начать обучение второгодником вместе со всеми. Но я также пытался окончить среднюю школу в целом, занимаясь и сдавая профильные экзамены. Но неудачно: через полчаса я вышел покурить и больше не вернулся.
В это время моя мама наконец рассталась со своим бойфрендом, "другом" фотографом. Как только Друг начал активно курить кокаин (freebase), буквально по всему дому (в конечном счете он обанкротился), мама с моим братом собрали свои вещи и внезапно уехали от него. Я не проводил много времени дома в то время, так что не видел, как все это случилось. Но когда я узнал об этом, то вздохнул с облегчением.
Моя мама, брат, и бабушка переехали на квартиру на Wilshire и La Cienega и, по маминым указаниям, я присоединился к ним. Мама хотела, чтобы я получил аттестат об окончании средней школы прежде, чем выберу свой жизненный путь, которым хочу следовать, но я не оправдал ее надежд. Мои оценки, посещаемость, и поведение были менее чем звездными, так что ей только оставалось одно: она зарегистрировала меня второгодником в Beverly Hills High.
К второгодникам они относят ребят с проблемами "регулирования": беспорядочным обучением, проблемным поведением, и тех, кто не вписывается в стандартный учебный план. Тогда как в Fairfax я думал, что это было ситуацией уклонения, здесь мне было комфортно; мне разрешили работать в моем собственном темпе, и я мог выбирать себе удобные учебные часы. Я приходил в восемь и уходил в полдень, потому что у меня было два рабочих места в то время; кроме кинотеатра Fairfax, был разгар сезона на фабрике часов.
Мои одноклассники по Continuation Education at Beverly Hills High (обучение второгодников) были реальными характерными типами. Было несколько цыпочек, помешанных на мотоциклах Harley-Davidson, одна была похожа на бегемота, каждый день ее забирал друг из банды Ангелов Ада (Hell's Angels). Он приезжал рано и просто сидел с невыключенным двигателем; у другой цыпочки был свой собственный Harley. В классе было еще три рокерши с Сансет Стрип (Sunset Strip- улица в Лос-Анджелесе); их распущенные волосы и разорванные футболки и высоченные каблуки говорили сами за себя. Все трое были привлекательны каждая по-своему... они знали, как использовать помаду и тени для век. Я был знаком с другой девочкой в классе: ее звали Дэзире (Desiree), она была дочерью одного из друзей моего папы, Норманна Сэйфа (Norman Seiff), известного рок-фотографа. Мы немного дружили тогда, и обычно озорничали вместе. Я был влюблен в нее без памяти в то время и у меня были другие причины, чтобы влюбиться в нее еще сильнее, когда увидел ее снова: она сидела передо мной и носила только свободные рубашки без рукавов и никаких лифчиков. Она превратилась в горячую полногрудую панк-рокершу, которая при этом симпатизировала мне с тех самых пор, когда нам было по семь лет.
В классе были и другие отбросы общества; мы были разнообразной и достаточно странной группой, что могли быть коллекционными фигурками: парень серфингист-наркоман Джефф Спиколи (Jeff Spicoli), жгучая неряшливая мамаша-поросток, полный задумчивый Гот, грустный индийский парень, который работал в ночную смену на своих родителей в 7-Eleven (сеть круглосуточных продуктовых магазинов); все мы едва цеплялись за край общества средней школы. Оглядываясь назад, я хотел бы узнать, как каждый человек в классе окончил его, не иначе как в роскошном Beverly Hills High, не меньше. Мы уединялись вместе для нашего «прогрессивного» обучения в одной классной комнате с одним туалетом, который мы использовали также как место для курения. Там я выяснил, почему те три рокерши с Сансет Стрип так выглядели: они были неофициальными президентами фан-клуба Motley Crue. Они пиарили группу: они включили мне Motley во время первого совместного перекура.
Я знал Никки Сикса (Nikki Sixx), басиста и создателя Motley Crue, еще по его первой группе Лондон (London), потому что Стивен и я видели однажды в Старвуде (Starwood) их выступление, когда нам удалось туда прокрасться. Лондон выступал на настоящей сцене; комбинируя свою низкобюджетную пиротехнику и одежду в стиле Kiss, они были группой, достаточной, чтобы ворваться в умы подростков. Я понятия не имел, что Никки встретил Томми и что они нашли других парней и превратились в Motley Crue; и к тому же я не знал, что они возглавляли движение, которое могло изменить лос-анджелеский панк за одну ночь. Motley не были похожи на Quiet Riot, Y&T, или любую другую группу Сансет Стрип: они были также одинаково круты, но они не были похожи на кого-либо. Они были настолько в собственном стиле, что не было никакого другого варианта, те девочки были поклонницами Motley Crue, и ни как иначе.
В жизни бывают такие моменты, которые можно объяснить только со временем; в лучшем случае ты знаешь, что моментальное фото является особенным, когда ты его делаешь, но чаще только расстояние и перспектива доказывают твою правоту. У меня был один из тех моментов непосредственно перед тем, как я забросил свое образование: однажды Никки Сикс и Томми Ли появились возле моей школы. Шесть лет спустя, я мог занюхивать кокаиновые дорожки вместе с ними на опущенных столиках для еды в их частном самолете, но я не могу забыть тот их образ, слоняющихся возле Beverly Hills High. У них были сапоги на высоких каблуках, обтягивающие штаны, начесанные волосы, и макияж; они курили сигареты; болтая с девочками на автомобильной стоянке моей средней школы. Они выглядели нереально. Я наблюдал за своими новоприобретенными школьными подругами, теми тремя, подобными Motley, цыпочками, разглядывая во все глаза, как Томми и Никки равнодушно вручили им афиши и флайеры, объявляющие о следующем концерте Motley, для распространения на улице. Я трепетал: мало того, что цыпочки посчитали эту группу настолько захватывающей, что стремились также одеваться, они также хотели быть их уличной командой добровольцев. Никки дал им копии нового сингла (EP), Too Fast for Love, и их работа состояла в том, чтобы всех своих друзей превратить в поклонников Motley Crue. Это было похоже как Дракула посылает своих учеников в Беверли Хиллз высосать кровь из девственниц.
Я был впечатлен и объективно завидовал: я никогда не буду в группе похожей внешне или по звучанию на Motley Crue, но я хотел этого. Я хотел играть на гитаре в группе, которая вдохновила ту степень преданности и волнения. Я пошел посмотреть концерт Motley в тот уикэнд в Whisky... мелодии просто отличные, но концерт был намного эффективнее. Это было незабываемо, настоящее шоу: Винс поджигал высокие ботфорты Никки и они взрывались множеством вспышек. Томми так колотил по барабанам, будто хотел расколоть свою барабанную установку надвое, в то время как Мик Марс едва передвигал ноги по своему краю сцены, сгорбившись как ходячий мертвец. Меня особенно поразила аудитория: они были настолько энергичны, пели каждую песню и раскачивались, будто группа была хедлайнерами в L.A. Forum. Мне было совершенно очевидно, что скоро так и будет. И я думал только об одном: если они могут сделать это, почему я не могу, мать твою?

ЧАСТЬ 1

Однажды ты переживешь что-то, ты найдешь то, что когда-то отдал этому миру, это вернётся к тебе на этом пути, или на другом. Оно может вернуться сегодня, завтра, или через год, но оно вернётся; чаще всего, когда ты уже почти не надеешься, оно будет слишком отличаться от оригинала. Эти случайные моменты изменяют твою жизнь, кажутся произвольными, но я думаю, что это не так. В конце концов, я с трудом добился всего этого в жизни. И я знаю, что я не единственный.

Я не видел Марка Кантера около года, но не потому что каждый из нас был занят другими делами. За этот промежуток времени он изменился, в последний раз, когда я его видел, он был музыкальным фанатом и только начал учиться управлять семейным бизнесом в Canter’s Deli. Он не был просто рокером, он был моим ангелом в трудные минуты. Когда мы снова встретились, он стал совсем другим, этаким настоящим образцом одержимости, ревностным поклонником die-hard rock. Я не смог бы сказать это через миллион лет, но он посвятил всю свою жизнь Aerosmith. Он переделал всю свою комнату: постеры Aerosmith представляли собой непрерываемый коллаж, который выглядел как обои, все журналы, в которых печатались статьи о них, все свои галереи, он хранил их в пластмассовом ящике, еще у него были фото с автографами, и столько редких винилов и бутлегов концертов на кассетах, что можно было открыть целый магазин.
Марк определенно не увлекался одеждой; он не был похож на типичного рок-фаната в футболках Aerosmith, потому что он никогда не позволял своей страсти заходить далеко до того, чтобы даже в одежде выражать свое благоговение перед Стивом или Джо. Правда, иногда это проявлялось в воровстве, выслеживании и преследовании, незаконном проникновении на чужую территорию и в других незаконных вещах, которые назывались юридическими фактами. Также Марк иногда находился в обществе местных перекупщиков билетов: он покупал огромное количество билетов на шоу, потом продавал их перекупщикам до тех пор, пока не зарабатывал таким образом на пару сидячих мест. Это было большой игрой для него: он был как ребенок, торгующий бейсбольными карточками, но во время выступлений он походил на ребенка, гуляющего с редчайшими карточками, за которыми все гоняются. Не раз Марк, разобравшись с местами, проворачивал маленькую операцию. Он умел отлично прятать профессиональную камеру и коллекцию линз, распихивая целый аппарат по частям в разного рода потайные карманы брюк, рукава рубашки, причем делал это так, что вещи были ему в пору и никто не мог догадаться о том, что в его одежде что-то спрятано. Он никогда не попадался, поэтому у него получались изумительные «живые» фотографии Aerosmith. Проблема была в том, что он пришел к Aerosmith слишком поздно: они распались к тому моменту, когда он стал по-настоящему ими увлекаться.
Краеугольным камнем коллекции Марка памятных вещей Aerosmith была пустая сумка Doritos и маленькая сумка Ziploc, полная сигаретных окурков, которые он стащил из номера Джо Перри (Joe Perry) в Sunsey Marquis. Очевидно, он выследил это место и пробрался туда уже после того, как Джо уехал, но раньше того, как там прибралась горничная. Джо даже не выступал прежней ночью – в то время он покинул группу. Думаю, это было немного странно, так как Aerosmith даже не были вместе, но Марк жил ими 24 часа в сутки семь дней в неделю. Марк стал одним из моих самых лучших друзей в жизни с того дня, когда мы с ним встретились, поэтому я поддерживал его, внося свой вклад в развитие его коллекции: я подарил ему на день рождения нарисованный мною этюд, где изобразил Aerosmith на сцене. Я выполнил его в карандаше, а потом добавил тень и свет цветными ручками, и получилось очень даже ничего.
Этот рисунок преподал мне урок того, что всё разными путями проходит сквозь историю: всё, что ты дашь миру, так или иначе вернется к тебе. В данном случае, тот рисунок буквально вернулся ко мне и дал то, что я искал.
Позже, смотря на рисунок, я удивился: я неудачно пытался бороться за соединение группы на фоне музыкальной сцены, что было невозможно. Я хотел испортить увиденную маленькую кучку игроков, но если изменить это предназначение так сильно, как я хотел, то у меня бы этого не было – я пытался, но понял, что не в силах прийти к компромиссу. Я не хочу лгать, что что-то было предопределено, и притязания находились глубоко внутри меня, и что я знал, что всем вместе нам будет очень хорошо. Это не выглядело как следование общему пути, но это не спасло меня от совершения единственной вещи, которую я мог сделать: я делал то, что считал правильным, и так или иначе, я стал удачливым. Я нашел еще четыре дисфункциональные родственные души.
Я работал в The Hollywood Music Store, когда однажды ко мне подошел изящный парень, одетый как Джонни Тандерс (Johnny Thunders). Он был одет в узкие черные джинсы, обувь на толстой подошве, у него были черные крашеные волосы и розовые носки. Он держал в руках копию моего рисунка Aerosmith, которую ему дал наш общий друг: очевидно, ее распечатали и передавали по кругу. Этот парень был очень заинтересован в том, чтобы меня найти, особенно после того, как услышал, что я – лидер-гитарист.
«Эй, чувак, ты это нарисовал?» - спросил он немного нетерпеливо. «Я нарыл это. Это чертовски клёво»
«Да, это моя работа» - сказал я. «Спасибо»
« Как тебя зовут?»
«Меня зовут Слэш.»
«Привет, я Иззи Стрэдлин.»
Мы немного поговорили; Иззи относится к такому типу людей, у которых всегда находится что-нибудь еще, что им непременно надо делать. Но у нас был план встретиться позже, и когда мы были у меня дома той ночью, он включил мне запись своей группы. Она звучала отвратительно: запись была низкого качества, а их репетиция была записана через микрофон, подсоединенный к переносному кассетнику, который стоял на полу. Это звучало так, как будто бы они играли глубоко в ракетном двигателе. Но среди всего шума и помех, где-то на заднем плане, я услышал нечто интригующее, я был уверен, что это был голос их вокалиста. Это было очень трудно сделать, а его визг был таким высоким, что я подумал, что это была техническая неисправность в записи. Он звучал как визг зажеванной кассеты – но он звучал в нужной тональности .
После моего неполного окончания старшей школы, я жил вместе со своей мамой и бабушкой в доме на Melrose and La Cienega в маленькой подвальной комнате в гараже. Это было то, что мне нужно; если было необходимо, я мог незаметно уходить через окно, выходящее на улицу, независимо от времени дня или ночи. Мои змеи и кошки жили там же; а еще я мог играть на гитаре, в то время, когда я хотел заниматься только этим. Как только я стал прогуливать школу, я согласился платить ренту своей маме.
Я полагал, что найду какую-нибудь временную работу, выполняя которую буду пытаться собрать группу или примкнуть к уже существующей группе, которая, я верил в это, была бы на фоне зыбкой лос-анджелесской металлической сцены. В то время я работал в Canter’s Deli в той должности, которую предложил мне Марк. Я работал в одиночку в верхнем банкетном зале, который вообще не подходил для банкета – это было более или менее место, где семья Марка хранила всё барахло, которое им, безусловно, было необходимо. Тогда я не мог над этим шутить.
Моя работа заключалась в том, чтобы сверять чеки официантов с кассовыми поступлениями, поэтому Марк мог легко и быстро понять, кто ворует. Работа была очень легкая, с нею бы даже идиот справился. К тому же, у меня были некоторые привилегии: я ел сэндвичи с копченой колбасой и пил Колу все время, пока раскладывал те листки в две стопки. Это была очень нужная работа: благодаря моему досмотру Марк смог поймать нескольких работников, которые постоянно обворовывали его семью в течение многих лет.
После того, как я ушел, Марк передал мою работу Рону Шнайдеру (Ron Schneider), басисту из моей группы Tidus Sloan. Наша группа до сих пор иногда играет вместе, но мы ничего не предприняли для того, чтобы перейти на следующий уровень – без вокалиста мы не продвинулись даже дальше выступлений на Strip.
Моя работа в The Hollywood Music Store была одним из мостиков к профессиональной игре на гитаре, я занимался этим все время; но делал это не ради славы и девочек, я хотел этого по более простой причине: она была единственным во всем мире, чем я наслаждался. В музыкальном магазине я был менеджером по продажам, который продавал – и играл – каждую гитару на полу, но он был не единственным местом для их экспертизы. Я также продавал всякий хлам, о котором я ничего не знал. Я мог прославиться, рассказывая про входы и выходы басовых усилителей, но когда дело доходило до ударных установок, мембран барабанов, барабанных палочек и широчайшего ряда наборов перкуссионных инструментов, которые я продавал, что я до сих пор удивляюсь, как только у меня хватило способностей выглядеть убедительно, втирая покупателям всякую чушь.
Мне нравилась моя работа в музыкальном магазине, но она была извращенной пыткой для меня. Каждую свободную минуту я глядел в окно во все глаза на Cherokee Studios, находящуюся через дорогу. Cherokee была частицей мечты о записи в ранних восьмидесятых: не то чтобы я был большим поклонником, но каждый раз, видя как Doobie Brothers записывали там песни, не мог не сказать, что очень сильно им завидовал. Как ни странно, я просто влюбился в тот день, когда случайно увидел в окно Рика Окасека (Ric Ocasek), шедшего по улице к Cherokee.
В это время Стивен Адлер вернулся из своей ссылки в Valley и мы стали зажигать также, как до того момента нашего расставания. У каждого из нас была девушка и вчетвером мы представляли единое целое. Моя девушка Ивонна (Yvonne) была выпускницей старшей школы, в которой мы познакомились; она была прилежной ученицей днем и рокершей ночью, у нее прекрасно получалось управлять обеими сторонами своей личности. Ивонна была удивительной девушкой: очень умной, очень сексуальной, очень искренней и очень энергичной – сейчас она - влиятельный юрист в Лос-Анджелесе. После окончания школы она поступила на психологический факультет в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе (UCLA), и с того времени мы более или менее стали жить вместе, когда у меня были выходные, она иногда просила меня сопровождать ее в школу к восьми утра. Я проводил утро в студенческом городке UCLA, сидя в стороне от всех, куря сигареты и наблюдая за яппи. Иногда я находил интересные занятия или профессора, и тогда сидел рядом с нею в большой лекционной аудитории.
Я не помню ее имени, но тогдашняя девушка Стивена и Ивонна быстро подружились, потому что мы вчетвером проводили вместе каждую ночь. Я не хочу больше прогулок по Strip – мне даже не нравилась музыка, игравшая целыми днями, но я пытался быть позитивным. Решающий момент настал, когда очень раскрученную, явно переоцененную новинку, известную как MTV, впервые запустили на телевидении. Я предполагал, что это будет что-то вроде Don Kirshner’s Rock Concert, живая, многочасовая передача, которая транслировалась по субботним ночам с 1973 по 1981 год. Это шоу освещало артистов недели и впервые делало доступным для всех выступления звезд от the Stones до the Eagles, Sex Pistols, Sly и от the Family Stone до комиков, подобных Стиву Мартину (Steve Martin).
MTV не могло быть полярной оппозицией: они каждый раз показывали Thomas Dolby’s “She Blinded Me with Science”, the Police и Pat Benatar. Без преувеличения скажу, что я часами ждал, чтобы увидеть хорошую песню; и обычно это были или Prince или Van Halen. Я ощущал тоже самое, когда ночами изучал Sunset: много чего видел, мне почти ничего не нравилось, и я совершенно бесцельно проводил время.
Зато Стивен был частью бульвара Сансет. Он только и думал о прогулках по Strip, ибо это был шанс воплотить в жизнь его рок-мечты. Он никогда раньше не демонстрировал столько амбиций: делал все, чтобы попасть внутрь клубов, встречался с людьми, завязывал отношения и был смесью всего, что только было можно. Стивен частенько болтался на парковке Rainbow каждые выходные, зарабатывая проходные баллы, играя песни выступавших там групп.
Мне редко хотелось гулять одному, потому что я не мог делать то, что мне хотелось, слишком часто: я был неспособен унижаться, проходя лишние мили. Я не знал почему, но у меня были проблемы, возникшие вокруг парковки и дверей за сцену, приходилось искать другие пути с новой силой. В результате, судя по рассказам Стивена бесконечными утренними часами об умопомрачительных группах, я решил, что горячие девушки обязательно ко мне потянутся. Но я ни разу не видел тех мистических созданий, когда решил сопровождать его (вопреки моему самому мягкому решению суда). Я ничего не увидел, кроме вечерних струн, которые никогда не приобретут эпический статус.
Я понял на собственном опыте, как тяжело быть девушкой.
Однажды ночью та группа начала выступать со Стивеном, и мы позаимствовали машину моей мамы (как помню, мне было семнадцать), чтобы поехать в Rainbow и потусить с ними.

ЧАСТЬ 2

Мы приехали в Голливуд и направились в клуб и поняли, что это была девичья ночь.
«Черт возьми, это офигенное место!» - прокричал Стивен.
Я проходил в Rainbow в течение многих лет благодаря моим поддельным пропускам и Стеди (Steady), клубному вышибале. Он до сих пор там работает и до сих пор меня узнает. Но, помню, по какой-то причине Стеди не сделал этого в ту особую ночь: он пропустил Стивена, а мне приказал убраться.
«Нет, не ты», - сказал он. «Не в эту ночь, отправляйся домой».
«Что?» - спросил я. Я не имел права возмущаться, но у меня не было другого выбора. «Что ты тут возомнил? Я буду здесь все время, чувак».
«Ха, я не хочу вляпываться в дерьмо», - ответил он. «Убирайся отсюда, ты не войдешь в клуб этой ночью».
Я был взбешен. Я не представлял, каким еще образом можно было пройти в клуб, поэтому я последовал совету Стеди и побрел домой. Я потопил свою обиду в алкоголе, мне сразу стало хорошо, и ко мне в голову пришла сумасшедшая идея вернуться в Rainbow переодетым в женскую одежду. Этот пьяный план дополнялся специальным смыслом: я покажусь Стеди и получу бесплатный входной билет на девичью ночь, а потом пофлиртую со Стивеном. Адлер клеился к каждой девушке, которая попадала в поле его зрения, поэтому я был уверен, что он начнет приставать ко мне задолго до того, как узнает, кто я.
Мою маму очень развеселил мой план: она надела на меня юбку и чулки в сеточку, уложила мои торчащие вверх волосы под черный берет и сделала мне макияж. Я не смог одеть ее туфли, но работа дизайнером костюмов принесла свой результат, и я выглядел, как настоящая цыпочка…, нет, я выглядел как Rainbow цыпочка. Я поехал обратно в Западный Голливуд в своем костюме; припарковался в нескольких кварталах от Doheny и пошел в клуб. Я был одновременно пьян и увлечен своей операцией, поэтому для меня не существовало никаких запретов. Я не спеша подошел к Стеди и едва не рассмеялся ему в лицо, когда он без раздумий выдал мне пропуск.
Я был на вершине мира; я выигрывал – до тех пор, пока не узнал, что Стивена нигде нет. Это было похоже на то, когда задумываешься о смерти на американских горках, срываясь с высоты вниз. Реальность ситуации отпечаталась на моем лице: я стоял в женской одежде посреди Rainbow. Но тут я увидел свет, и сделал единственно возможную вещь – я ушел. Дорога домой была длинной, я возвращался на маминой машине и думал, что каждый крик был обращен ко мне, думал, что каждый смешок был моей расплатой, я на собственном примере понял, как трудно быть девушкой.
Однажды ночью девушка Стивена убежала за город к Томми Ли (Tommy Lee) и Томми пригласил ее в Cherokee Studios послушать и посмотреть альбом Motley Theatre of Pain, следующий за их пробивным альбомом Shout of the Devil. Девушка Стивена не увидела ничего дурного в том, чтобы пригласить Ивонну, Стивена и меня; подозреваю, она полагала, что приглашение Томми включает «плюс три». Нам со Стивеном следовало бы узнать об этом приглашении побольше. Мы собрались все вчетвером, готовые слушать и наблюдать за процессом; когда мы пришли, нам недвусмысленно намекнули, что девушки могут пройти вовнутрь, а мы нет. Это было настолько внушительно, что мы пошли домой. Мы безумно рассердились: мы видели, что наши подружки находятся в студии, ночуют на двух низких креслах, чтобы выглядеть крутыми, в то время как мы обсуждали, что они думают обо всем этом. Это был нехороший поступок.
Я не знаю как, но этот эксперимент смог заставить меня из принципа постараться найти работу в Cherokee. Я надоедал дневному менеджеру студии, чтобы он нанял меня на целый год. Я ежедневно прекращал работу, подобно часам, в течение обеденного перерыва в Hollywood Music и переходил улицу. Я продолжал делать это, потому что был занят в обычном бизнесе, но через несколько недель менеджер сдался и предложил мне работу. Думаю, это было важным событием; я находился всего лишь в шаге от того, чтобы стать профессиональным музыкантом. Я был очень серьезен, но мой план был прост: работая в студии я мог заводить необходимые связи, потому что каждый день виделся с музыкантами и продюсерами. По моему мнению, студия была местом встречи других музыкантов, которые серьезно занимались музыкой и, работая там очень малое количество времени, однажды я получил бесплатное время для записи с одной группой. Несмотря на неразбериху в моей голове, я ушел из Hollywood Music с таким чувством, как будто только что выиграл в лотерею.
Меня наняли в Cherokee на должность курьера у инженеров, ни больше, ни меньше. Меня это не заботило; я показал себя в первый же день, готовый бегать, выполняя поручения, выносить мусор, и так далее, и тому подобное. Или потому что я так думал: я заметно расстроился, когда понял, что моя работа за неделю заключалась в том, чтобы приносить то, что было необходимо Motley Crue, независимо от времени суток. Даже через неделю работы эти парни не позволяли мне войти в студию и поговорить с моей подругой (я поверил ей, когда она сказала, что ничего не произошло, но до сих пор…), и сейчас я бы хотел провести несколько следующих недель в качестве их посыльного. Великолепно…
Управляющий студии дал мне сотню долларов, чтобы выполнить первый приказ Motley, который, я был уверен, заключался в покупке вещей первой необходимости: большой бутылке Jack Daniel’s, большой бутылке водки, нескольких пакетов чипсов и паре блоков сигарет. Я посмотрел на деньги и вышел на солнечный свет, взвешивая все за и против сдерживания своей гордости. Это был по-настоящему отличный день. Я остановился, когда увидел магазин спиртного, чтобы подумать об этом с минуту.
Я искоса посмотрел на небо, потом на тротуар и двинулся дальше – домой. Это было все, что судьба написала для Cherokee и меня: учитывая, сколько времени в дальнейшем я провел в профессиональных студиях, просто невероятно, что я больше никогда не был в Cherokee Studios. В том случае мне не было смысла делать это – я был должен этим парням сотню долларов. Однажды эти размышления преподали мне бесценный урок, а именно: я понял, что должен сам прокладывать себе дорогу в музыкальном бизнесе. Не думаю, что найдется какой-нибудь идиот, который будет выполнять обязанности, услуживая Motley Crue или кому-либо еще ради собственной выгоды – эта работа была тем, что я отказался выполнять из принципа. Мне нравилось то, что я сделал, это сыграло большую роль в том, когда Motley, спустя несколько лет, пригласили нас открывать свои выступления.
Поэтому я начал внедряться в музыку Голливуда, полагая, что моя работа в студии осталась в прошлом и что я больше не буду этим заниматься. Тогда обстоятельства складывались не очень удачно для меня: я не закончил старшую школу, не поступил в колледж и так далее, насколько я помню; я продолжил искать работу, которая, как я думал, помогла бы мне найти себя.
В то время я был не обременен работой и был неуправляемым, это был отличный шанс для моей мамы снова вернуть меня в школу, в другую школу. Бог благословил ее постоянные попытки дать мне образование. В то время она сделала одну замечательную вещь – она знала, что я обожаю музыку, поэтому она записала меня в замечательнейшую профессиональную музыкальную школу.
Я зол на себя за то, что забыл название этого места, но я помню, насколько несосредоточенными были наши учителя. Сейчас я уверен, что моя мама узнала об этом месте благодаря флаеру из Laundromat (прачечной). В любом случае, я записался, я выступил там и через несколько недель мои учителя отправили меня на практику укладывать кабеля и устанавливать фильтры (“gels”, как они это называли) большинства ламп для разнообразных живых выступлений. Это заведение обучало студентов искусству звуков и светового инженерного мастерства для живых представлений в очень практическом стиле. Около шести человек из моего класса сразу же стали ассистентами техников на местных тусовках, таких как, Country Club, the FM Station и многих других в Лос-Анджелесе. Вообще, это было сплошным надувательством: школу финансировали управляющие компании, которые устраивали все эти шоу, поэтому мы, студенты, не только работали на них бесплатно, но, к тому же, они еще и оплачивали наше обучение. Не помню точно, но я учился прокладывать свет и звук для живых концертов. Мне это очень нравилось, до тех пор, пока однажды ночью я не стал настраивать световое шоу для группы Duran Duran, которые хотели называться Bang Bang. Смотря их выступление, я уяснил две вещи: 1) это было невозможным для музыкального представления, чтобы быть еще более нелепым; 2) звуковой и световой пропуск достался мне как никогда быстро.
Я безумно хотел играть в группе, поэтому я подал объявление в The Recycler – лос-анджелесскую бесплатную газету для музыкантов – каждую неделю я искал приглашения, обращенные ко мне. По началу это было бесполезно, но кто ищет, тот всегда найдет. Однажды я увидел нечто, что меня заинтриговало: это были вокалист и гитарист, подыскивающие еще одного гитариста в стиле Aerosmith и Hanoi Rocks. И, что более важно, в объявлении было четко указано, что у претендентов не должно быть «усов и бород».
Я позвонил по указанному в объявлении номеру и договорился о встрече с ними в домике для гостей, который они снимали на одной из улиц в Laurel Canyon. Я пришел туда и увидел чувака, которого я запомнил как Иззи в тот же день, когда он пришел в музыкальный магазин с моим рисунком Aerosmith. А потом я узнал, что другой чувак должен быть вокалистом с очень высоким голосом, который я только мог себе представить. Я подумал: «Круто, это должно быть как раз то, что надо». Их маленькая комнатка больше смахивала на туалет: это была комната, в которую помещалась только кровать, а места для сидения были на полу перед нею, но, как ни странно, в комнате был даже телевизор – единственный источник света в этом месте.
Я разговаривал с Иззи какое-то время, но Эксл (Axl) прямо-таки висел на телефоне, поэтому он лишь кивнул головой в знак признательности, когда я вошел в комнату. Тогда я счел это невежественным, но сейчас, когда я узнал его получше, я понял, что это было нормальным явлением. Когда Эксл присоединился к беседе, никто не мог его остановить. В Ганзах мы привыкли называть это Twain Wreck: когда Эксл начинал рассказывать историю, он был таким же многословным, как Марк Твен. Та первая встреча, конечно, прошла без особых событий: каждый из них решал, стоило ли им остановить свой выбор на мне или нет. Как бы ни решилась проблема, сейчас это не имеет никакого значения.
Стивен на минуту вернулся в Голливуд и с гордостью сообщил мне, что сейчас он учится играть на ударных в доме своей мамы в Valley, которая, уверен, вносила свой вклад в то, чтоб он поскорее снова оттуда свалил. Стивен был готов присоединиться к нашей группе, полагая, что я до сих пор неуверенно играю вместе с Tidus Sloan и просматриваю газетные объявления, в которых требовались гитаристы. Я не отношусь к Стивену серьезно; для меня он является организатором всевозможных увеселительных мероприятий со всеми вытекающими отсюда последствиями: он начал ходить на репетиции к Tidus Sloan, и при каждом удобном случае он доказывал всем то, что он лучший барабанщик, чем Адам Гринберг (Adam Greenberg). Когда же я наконец-то смог выделить немного времени вне группы, Стивен был очень недоволен мною, потому что я никак не мог собраться и посмотреть, как он играет, позволить поиграть вдвоем со мной.
Бабушка Стивена отдала ему свой старый голубой Gremlin; автомобиль, который выглядел точно так же, как и песни – смело и прямо. Кажется, каждый день, начиная с того, как он не мог практиковаться в доме своей бабушки, он грузил свою ударную установку в эту вещь и ехал в общественный парк на Pico, пересекая улицу от студии Twentieth Century-Fox, которая включала бассейн и поле для гольфа. Я хорошо знал это место, так как играл там в футбол (soccer), когда мне было девять лет. Как бы там ни было, Стивен устанавливал свои барабаны сразу за пешеходными дорожками и упражнялся весь день и вечер. Уверен, что гуляющие там пожилые люди, бегуны, утки и собаки были от этого очень счастливы; белокурый рок-ребенок с растрепанными волосами играл на полностью укомплектованной, с двумя басовыми барабанами, металлической установке так усердно, как только мог, собираясь наполнить удовольствием всех остальных.

ЧАСТЬ 3

Частенько я соглашался порепетировать вместе с ним, но меня до сих пор интересует, какого черта я думал тогда о том, как поеду к нему на встречу. Было очень темно, когда я приезжал. Я припарковывался рядом с его автомобилем и направлялся в сторону беговых дорожек, где должен был быть он, играющий в темноте. Его освещал падающий сзади свет стоящих в дали фонарей, и огромнейшие просторы парка и площадки для гольфа маячили перед ним. Это была не лучшая сцена. Я смотрел на все это прежде, чем уделил внимание его игре. Но однажды я смог это сделать, я забыл про окружающий нас фон. Сидя в темноте, наблюдая за игрой Стивена, я не сомневался в его способностях, но я был доволен. К тому же, у меня не было лучшей возможности открыть для себя кое-что еще.
Мы со Стивеном оказались в очень знакомой и неприятной ситуации – мы искали вокалиста и хорошего басиста. Стивен внес большой вклад в это дело, потому что он хорошо знал всех игроков: он сильно заблуждался в том, что видел вблизи каждую группу, которая была в то время на лос-анджелесской сцене. Стивен также рассказал такую сплетню: раз Motley Crue сделали небольшой перерыв, то он слышал, как Лиззи Грей (Lizzy Grey), создавший London вместе с Никки Сиксом (Nikki Sixx), собирается снова собрать группу вместе. Это было невероятно – мы со Стивеном увидели London, когда были маленькими, и они взорвали наши мозги. Иззи Стрэдлин играл во втором составе London, но однажды он ушел оттуда, группа была неполной и имелись свободные места гитариста и барабанщика. Стив и я встретились с ними в том месте, где репетировала и записывала свои альбомы легендарная фанк-группа War, это было на Sunset, немного дальше от Denny’s. Когда-то на этом месте ничего не было, одна лишь разбомбленная ниша; сейчас, кажется, там располагается Голливудский Гитарный Центр (Guitar Center Hollywood).
Итак, мы репетировали вместе с London в течение четырех дней; мы выучили массу их песен, и даже думали, что это был шаг вперед. Эксперимент был интересен тем, что я непосредственно видел, как играют те, кто верит, что могут стать рок-звездами. Парни из London вели себя, как настоящие исполины, как если бы Стивен, я или кто-нибудь еще в целом мире существовал по другую сторону невидимой границы. Это вернуло меня в детство и все рок-звезды, с которыми я когда-либо встречался, напоминали мне о родителях. Выросший среди клиентов и друзей моих родителей, я видел все это и выучил, что делать надо, а что – нет. Я видел, как настоящие рок-звезды выплескивают свой гнев, и то, как моя мама с ними работала. Наблюдая, я научился тактично обходиться с такими типами личностей.
В то время я думал, что чуваки из London были опытными, они напугали меня и произвели огромное впечатление. Сейчас оно уже не так сильно. В начале 2007, когда ехал на студию записываться с Velvet Revolver, я встретил на улице парня, который пел у них в то время. Он шел вдоль Sunset Boulevard, одетый в тот же прикид, и искал пропуск.
После бесплодных стараний мы со Стивеном вернулись к своему собственному проекту. Нам были нужны басист и вокалист, но, рассуждая логически, мы решили сначала найти басиста, чтобы к началу поиска вокалиста у нас была целая группа, в которой он мог бы петь. Мы подали объявление в The Recycler; в рубрику Разыскивается, где написали что-то вроде: «Группе, вдохновляющейся Aerosmith, Alice Cooper, требуется басист. Спросить Слэша».
Нам звонило несколько человек, но мы хотели встретиться только с одним человеком по имени Дафф (Duff). Он только что переехал из Сиэтла (Seattle) и очень круто играл по телефону, поэтому я договорился встретиться с ним в Canter’s Deli в восемь часов вечера. Мы со Стивеном сняли угловую комнату для прослушивания рядом со зрительным залом; с нами были наши девушки – у моей девушки Ивонны была большая бутылка водки, завернутая в коричневый бумажный пакет, которая лежала у нее в сумке. Это она познакомила меня с водкой; до знакомства с Ивонной я пил только виски.
Никто из тех, кто заходил в Canter’s в течение долгого времени, не походил на музыканта, и, поэтому когда пришел Дафф, девушки уже успели немного набраться. Я помню, как мы все вчетвером обсуждали, что он думает, выглядя как скелет, чувак ростом более шести футов с коротко стриженными белыми волосами, одетый в стиле Сида Вишеза (Sid Vicious-style): висячий замок на толстой цепи, которая обвивала его шею, солдатские ботинки и красно-черный кожаный плащ с поясом – сразу навеял атмосферу 75-го года. Никто этого не ожидал. Я позвал Стивена и успокоил девушек.
«Смотри», - сказал я. «Это должен быть он».
Дафф играл в нескольких панк-рок группах в Сиэтле: больше всего, но менее заметно, в the Fartz, где он играл на гитаре, легендарном пред-гранжевом power квартете the Fastbacks (ударные) и нескольких других. И только незадолго до того, как переехать в Лос-Анджелес, он начал играть на басу. Дафф был настолько разносторонним музыкантом, насколько он был нетерпелив: он не уезжал из Сиэтла, потому что он не был удовлетворен творчеством; он покинул Сиэтл, потому что знал, что сцена (в то время, немногочисленная) находилась в плачевном состоянии и хотел изменить это. Он узнал, что Лос-Анджелес был музыкальной столицей Западного Побережья, поэтому, не имея ни плана, ни друзей, которые ждали бы его там, он собрал свой разбитый красный Chevy Nova и поехал в Лос-Анджелес делать себе имя. Я сразу же стал уважать его за его преданность: он и я придерживались схожей рабочей этики. Это сразу же установило родственную связь между нами, которая сохраняется до сих пор не смотря ни на что.
«Итак, ты Слэш», - сказал Дафф, стесняясь себя, находясь рядом со мной в нашей студии в Canter’s. «Ты не такой, каким я ожидал тебя увидеть».
«Да?» - ответил я. «Хорошо, кого же ты ожидал увидеть?»
«С таким именем, как Слэш, я думал, что ты должен быть более ужасным, чувак», - сказал он. Стивен и девушки засмеялись. «Я не шучу, я ожидал, что ты будешь панк-рок психопатом с таким именем, как это».
«Правда?» - спросил я, усмехаясь. Мы все засмеялись.
Если бы это не растопило лед, моя подруга Ивонна точно бы сделала это несколькими минутами позже. Мы затеяли небольшую беседу: Дафф хотел узнать о нас и наоборот, мы хотели узнать о нем, когда, ни с того ни с сего, Ивонна перегнулась через меня и положила свою руку на плечо Даффа:
«Могу ли я задать тебе вопрос личного характера?» - спросила она, громче чем было нужно.
«Да», - ответил он. «Конечно».
«Ты гей? Мне очень любопытно».
Первый раз за все время за нашим столом наступила тишина. Что я мог сказать, меня всегда притягивали откровенные женщины.
«Нет», - сказал Дафф. «Я определенно не гей».
После этой встречи мы впятером переехали на верхний этаж, валялись в ванной и много пили. И вскоре после этого мы собрали группу и снова провели целый месяц в поисках вокалиста. Мы прослушивали Рона Райса (Ron Reyes), более известного как Chavo Pederast, когда он был фронтменом Black Flag в конце 1979. Потом было еще несколько хороших, но ничем не выделяющихся, человек; мы никак не могли найти подходящего. Рассматривались все варианты, мы написали немного крутого материала: сочинили главный рифф к песне, которая потом стала называться “Rocket Queen”, и несколько других гениальных вещей. Несмотря на творческий прилив у троих из нас, я начал серьезно разочаровываться в Стивене. Он никогда не стремился придерживаться той рабочей этики, которую разделяли мы с Даффом; поэтому он продолжал следовать двойному социальному расписанию. Это ухудшалось еще и тем, что он тратил свою энергию на вечеринки, в то время как мы усердно пытались сделать хоть что-нибудь. В то время было очевидно, что мы должны найти правильного вокалиста, у нас была группа, которая с каждым днем становилась все хуже. Проблема была в том, что у нас не было вокалиста, но Стивен вел себя так, как будто бы мы уже записывались на мажорном лейбле. В конце концов, я был первым, кто ушел из группы; я сказал Даффу, что так дальше работать нельзя и что у нас со Стивеном разные пути. Дафф перебрался на подкожный корм для новичков: как ни странно, когда только переехал из Сиэтла, он снял квартиру на Orange Street, пересекавшуюся с улицей Иззи. Спустя какое-то время, они встретились друг с другом на своих улицах, и случилось то, что должно было случиться, Дафф начал играть в L. A. Guns/Hollywood Rose.
Тогда существовало всего лишь две группы, возникших перед Motley Crue, которые достойны упоминания – L. A. Guns и Hollywood Rose, каждая из них обладала бешеной энергией, которая была у нескольких местных групп. L. A. Guns основал Трейси Ганз (Tracii Guns), который учился вместе со мной в Fairfax High. Эта группа была ничем, но исполняла более быструю, утяжеленную версию sleazy blues на вечеринках со спиртным.
Hollywood Rose были чем-то еще. Я встретился со Стивеном, как только смог увидеть его, и как только он описал их вокалиста с высоким голосом, парня, который мог заплакать на крыше, я понял, что Стивен не преувеличивает, я вспомнил, что уже слышал этого парня на одной из дерьмовых, низкокачественных записей живого выступления группы, которую он создал.
Стив и я пришли посмотреть на Hollywood Rose в Gazarri’s и это был первый раз, когда я заметил самого лучшего вокалиста в Голливуде того времени: W. Axl Rose. Более или менее, шоу практически ничем не отличалось от выступления любительской гаражной группы, которая исполняла свои самые лучшие вещи, но у них было неописуемое чувство разнузданности и неукротимая энергетика. Я выделил двоих из них: без Иззи и Эксла группа представляла из себя нечто неопределенное, но оба друга из Лафайета, Индиана (Lafayette, Indiana) обладали какой-то зловещей харизмой. Остроносые туфли Иззи валялись по всей сцене, а Эксл кричал своим гребаным сердцем – их выступление было мучительным. Голос Эксла сразу же запомнился мне: он был очень изменчивым, от низкого до почти невозможного, очень высокого крика, а натуральный блюзовый ритм приковывал внимание.
Как я уже говорил, Hollywood Rose (как и L. A. Guns) обладали бешеной энергетикой, а их участники прекрасно знали друг друга и часто уходили из групп. Басист Стив Дарроу (Steve Darrow), работавший с Иззи, перешел в L. A. Weekly в течение одного дня, поэтому они были напряжены, но Эксл не выглядел, как гитарист Крис Вебер (Chris Weber) по понятным причинам. Очевидно, Эксл уволил Криса, не посоветовавшись ни с кем, и Стивен услышал, что они назначили прослушивание гитаристов на следующий день.
Для меня что сейчас, что в то время это было неясно и нелогично, но Стивен убедил меня сходить к ним на репетиционную базу, которой была комнатка в лачуге, которая называлась Fortress и находилась на Selma and Highland. Это место было образцом ветхости голливудского панка, потому что только панки настолько интенсивно думали о мусоре. Рокеры не мусорят, пока занимаются этим и когда становятся старше; только панки делают это около люков. Не могу сказать точно, какого цвета он был на самом деле, но ковер в Fortress превратился из желтого в коричневый, не только на полу, но и везде: на стенах и потолке, везде, где только были установлены приборы для тушения пожара. Все углы были загажены: прихожая была заражена насекомыми.
Я начал репетировать с ними и из этого начало получаться кое-что хорошее – до тех пор, пока Иззи не замолчал во время второй песни. Сейчас я знаю, что замкнутость – это защитный механизм Иззи, когда он полагает, что некоторые вещи не совсем правильные: он никогда этого не показывает, просто незаметно уйдет и не захочет вернуться назад. Очевидно, что Иззи не представлял, что я мог делать там в то время, и что он не понимал, как Эксл мог выгнать Криса Вебера, не посоветовавшись и даже не предупредив его.
Но в конце концов, позже, когда мы стали хорошими друзьями, я спрашивал об этом Иззи. Обычно Иззи сохранял благоприятную ауру; он никогда не терял терпения, не позволял бешенству подводить его. Но когда я спросил его о том случае, он со смертельной невозмутимостью очень серьезно посмотрел на меня, поэтому у меня не осталось сомнений в том, что он был честен.
«Все до безобразия просто», - сказал он. «Я просто не люблю, когда мне диктуют какие-нибудь условия».
В любом случае, он расстроился. Тогда я принимал наркотики, всецело отдаваясь этому. После того, как ушел Иззи, наступил короткий и неловкий момент…а затем мы просто начали играть снова.

ЧАСТЬ 4

Я даже не подозревал о существовании другого круга напряжения, сконцентрированного вокруг моего перемещения в группу: оказалось, что со мной соперничает Трейси Ганз. Он пытался затащить Эксла и Иззи в группу. Не представляю, каким образом он узнал о том, что они выбрали меня, а не его. У меня нет никаких предположений на этот счет, но даже если бы и были, я бы просто игнорировал все это. В конце концов, я был в группе, в которой пел великий вокалист.
Эксл обсуждал со всеми, как нам всем вместе стать правильной группой, и он думал, что мы с Иззи сможем стать великолепной парой, но это обсуждение было актуально до того момента, пока он не совершил тот проступок, ведь я был в группе, а Иззи ушел. В Hollywood Rose, насколько я помню, играли Эксл, Стив Дарроу (Steve Darrow), Стив Адлер и я. Мы заказали пропуска в Madame Wong’s East and West и репетировали в студии, которая называлась Shamrock и находилась на Santa Monica Boulevard между Western и Gower. Это место было каким-то невероятным, там постоянно что-нибудь случалось; возможно, это объяснялось тем, что это место находилось на пути в Восточный Голливуд, где случались вещи без чьего бы то ни было вмешательства. В комплексе находилось три студии, и в нашей каждые выходные проводились сумасшедшие вечеринки, на которых обычно мы кидались мячами в стены.
В тот период мы с Экслом стали лучшими друзьями, и более того, он жил со мной и моей семьей. Это не значит, что мы были родственными душами или кем-то еще в этом роде, просто у Эксла никогда не было собственного местечка, куда бы он мог вернуться; он разрушал все, что мог. Когда он жил с нами, то проводил все дни следующим образом: просто спал в моей секретной комнате, окруженный моими змеями и кошками, в то время, как я работал. Когда я возвращался домой, то будил его и мы шли на репетицию.
Конечно же, в это время я многое узнал об Эксле. Мы разговаривали о музыке и вещах, которые считали великими; мы внимательно слушали песню и обсуждали ее; это было легко, потому что мы нашли много общего в наших музыкальных вкусах. Мы оба уважали повлиявшие на меня группы.
Также Эксл интересно рассказывал о жизни, как о его собственной, так и чьих-либо еще. Часто я не знал, что ответить, но я всегда был хорошим слушателем. Поэтому он рассказал мне о своей семье и о тех тяжелых временах, которые он пережил в Индиане; которая находилась за полмира отсюда, как я мог себе это представить. Эксл впечатлил меня образом жизни, который он обычно вел: вряд ли кто-то может о нем так сказать, но Эксл Роуз до жестокости откровенен. По его версии, мысли должны быть необычными, разговоры короткими, но правдивыми, он верит, что говорит более сердечно чем кто-либо еще из тех, кого я встречал.
Вероятно, никто не удивится, услышав, что когда Эксл жил у нас дома, он не сдерживался. Как я уже говорил, моя комната располагалась под гостиной, двумя лестничными пролетами ниже, под гаражом. Большую часть времени Эксл проводил там, пока меня не было дома, но как-то утром после того, как я ушел на работу, вероятно, ему захотелось подняться и развалиться на диване в гостиной. В других домах это бы не представляло большой проблемы, но в нашей все было наоборот. Моя бабушка, Ola Sr., была нашим матриархом, тот диван был ее троном, когда она каждый день смотрела ее любимое телешоу. Когда она пришла в нужное время, чтобы насладиться просмотром своей любимой запланированной программой, и увидела валяющегося там Эксла, Ola Sr. тактично разбудила его. Своим сладким, мягким, пожилым голосом она попросила его вернуться вниз, в мою комнату, где он мог спать столько, сколько хотел. По понятным причинам это не помогло: как я понял, Эксл послал мою бабушку, а потом ушел под лестницу, в мою комнату – это все, что рассказала моя мама.
Когда я пришел с работы, моя мама позвала меня в сторону, и очень легко, как только она умела, стала настаивать на том, что если Эксл собирается прожить под ее крышей еще хоть один день, то он должен извиниться перед ее мамой и обещать, что такого больше не повториться. Моей обязанностью было следить за этим, но в то время я не считал это большой проблемой.
Моя мама дала мне свой зеленый Datsun 510, и когда мы с Экслом собирались в тот вечер на репетицию, я пообещал, что, когда мы вернемся, то он обязательно извиниться перед Ola Sr. за свои слова. Я знал Эксла довольно мало, но я уже узнал его достаточно хорошо, чтобы понять, что он очень ранимый, способный к самоанализу человек, который согласился бы серьезно пересмотреть свои убеждения, поэтому я тщательно подбирал слова и обозначил свои требования самым спокойным, неосуждающим тоном. Когда я говорил, Эксл смотрел в окно, потом он начал крутиться и дергаться на пассажирском сиденье. Мы проезжали по Santa Monica Boulevard, двигаясь со скоростью около 40 км/ч, когда внезапно он открыл дверцу автомобиля и выпрыгнул наружу, не сказав ни слова. Он споткнулся, сделал что-то вроде прыжка и оказался на тротуаре, так и не упав. Он поднялся, потом пересек улицу и пошел по ней, не оглядываясь.
Я был шокирован; сделал U-образный разворот и целый час тщетно искал его. Он не вернулся ко мне домой той ночью и не приходил на репетиции четыре дня. На пятый день он появился в студии как ни в чем не бывало. Он нашел еще что-то для разрушения и никогда больше об этом не упоминал. Я быстро понял, что у Эксла были какие-то свои особенные черты характера, которые очень сильно отличали его от всех остальных людей, которых я знал.
Последнее выступление Hollywood Rose проходило в Troubadour и закончилось весьма плачевно. Это была провальная ночь в округе, которая основывалась на серии из нескольких моментов. Мы опоздали и каждый звук был ужасен, толпа была взбешенной и неуправляемой, и как усердно мы ни старались, ничто не могло повернуть эту энергию вспять. Несколько выскочек из передних рядов взбесили Эксла и он кинул в одного парня очки, а о голову другого разбил бутылку – это не помогло, но подало хороший пример разгрома всем остальным группам, выступавшим той ночью. Я видел разборки с теми ребятами, которые устанавливали аппаратуру, это было сильнейшее безумие, продолжавшееся все шоу, я помню, как собирался уйти со сцены, когда будут убраны все инструменты. Эксл ушел после всего, ощущая себя центром Вселенной.
Я предполагал что-то подобное, поэтому не был удивлен и на протяжении всего этого безобразия сохранял спокойствие. У нас были проблемы с выступлениями в течении нескольких месяцев, которые мы были вместе, а очередь никогда не распределялась правильно. В той ситуации это не имело значения; непрошенными гостями были бутылки и, казалось, это отводило нас в сторону от музыки к тому, чтобы сказать последнее слово и уйти. Там где мы были, где даже начинающие печатные издания постарались вычеркнуть наше название, нам постоянно приходилось бороться с тем инцидентом, который произошел тогда. Конечно, это что-то означало для Эксла, но не каждый хотел соглашаться с ним. Это был такой путь, когда он чувствовал серьезность и, если это можно так назвать, вину, но иногда так хочется запить свои проблемы. Остановка шоу была бы очень кстати в той ситуации. В духе рок-н-ролла у меня есть способность правильно разбираться в настоящем дерьме, но с тем, как развивался мой профессионализм, это стало решением для меня.
Эксл – драматический тип индивидуальностей. Он всегда говорит или делает то, что думает, в его мыслях находится целый театр, тип с нарушенными пропорциями. Он делает из мухи слона, поэтому простое общение с людьми может перерасти в серьезные отношения. По сути дела, у него всегда имеется свой собственный взгляд на вещи. Я интересный человек с легким характером, поэтому просто и непринужденно вступаю в разговор, поэтому, когда Эксл начинает быстро говорить, я никогда не следую этому правилу. Обычно я спрашиваю «что?» и останавливаю его. Это были очень драматичные достоинства и недостатки и экстремальные перепады настроения, которые обычно накатывали на него, как на русских горках. Единственное, чего я не знал тогда, так это то, что эти припадки были повторяющимися.
В тот момент я сказал всем в Hollywood Rose, что уйду из группы сразу же, как только мы уйдем за кулисы. Группа распалась после того, как Эксл и я выбрали другой путь. Он присоединился к Трейси Ганзу в L. A. Guns, которые вскоре стали самым ранним воплощением Guns N’Roses.
Я присоединился к группе под названием Black Sheep вместе с Willie Bass, отличным собранием талантливых музыкантов. Вилли – замечательный фронтмен; он очень высокий, черный парень, который поет и играет на басу и стремиться стать самым горячим шред-гитаристом наших дней, единственным после остальных. У него были Пол Гилберт (Paul Gilbert), виртуоз типа Ингви Мальмстина (Yngwie Malmsteen); Мич Перри (Mitch Perry), который играл вместе с Майклом Шенкером (Michael Schenker); и, какое-то время, я. Шреддинг не был моей сильной стороной – я могу играть быстро, но я дорожу классическим рок-н-роллом, Чак Берри (Chuck Berry) – образец игры над всем хеви-металлическим бахвальством. Какое-то время я выступал с ними, потому что после Hollywood Rose я понял, что самое главное – не сидеть без дела, а обращать на себя внимание: это был способ встретиться с разными музыкантами и узнать о других возможностях, которые касались моды, причем это давало мне больше, чем мои связи и знакомства на Strip.
Я подписал контракт и играл перед восемью сотнями людей около County Club в Valley и, должен сказать, это было хорошее выступление. Это был первый раз, когда я играл за деньги. Я поддался воздействию среды и, помню, играл ужасно. Позже я узнал, что Эксл был там тогда, но я и представить не мог, почему он не подошел и не поздоровался со мной.
Black Sheep не играли большой роли в то время; после этого контракта, мы больше не получали предложений; но мы и сейчас иногда собираемся вместе на репетиции. Мой небольшой опыт, полученный за это время, не помог разобраться в том, что я хочу делать, зато помог стать более публичным, поэтому мне показалось, что участие в хорошо известной лос-анджелесской клубной группе привлечет ко мне внимание и карьера пойдет вверх; вообще же идея присоединиться к крупнейшей лос-анджелесской клубной группе не была плохой.
Гитарист Poison Мэтт Смит (Matt Smith) позвонил мне, когда решил уйти из группы. Его жена была беременна, и они решили вернуться в Пенсильванию (Pennsylvania), чтобы создать семью. У нас с Мэттом были общие друзья, и он пригласил меня на несколько вечеринок Poison. Мэтт был хорошим, реалистичным парнем – самый молодой участник группы. Мэтт знал, что это не совсем моя тема, но он сказал, что это будет выгодный, хорошо оплачиваемый контракт, а я знал, что группа не будет против этого. Я был рад начать работу, но Мэтт предупредил меня об испытании.
Poison репетировали в огромной квартире, расположенной на Venice в Вашингтоне (Washington) и Ла Бри (La Brea) или что-то вроде того, которая полностью была уклеена их плакатами. Я пришел на встречу, одетый в свой любимый прикид: джинсы, футболку, и, в тот день, пару реально крутых мокасин, которые я купил в фермерском магазине – они не были вышиты бисером, они были из обычной коричневой кожи с короткой отделкой вокруг пятки. Я выучил четыре или пять песен с их записи, которую они мне дали. Я просто убил их, когда мы начали играть их вместе. Они попросили меня прийти еще раз, и я вспомнил Бобби Далла (Bobby Dall), басиста, который смотрел на меня, когда я играл. Энергия была разной, никто, кроме него, не обратил внимание на детали.
«Итак, хорошо, во что ты одеваешься?», - спросил он меня. «Ты ведь не выйдешь в этих туфлях на сцену, не так ли?».
«Вообще я не придаю этому значения», - ответил я. Он выглядел занятым и смущенным.
Я был одним из трех, кого прослушивали в тот день, и внимательно разглядывал другого парня, приглашенного на прослушивание. Он был платиновым блондином в искрящемся кожаном пиджаке и с макияжем, дополненным розовой матовой помадой. Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что он получит контракт. И он получил, ведь это был C. C. Deville. Я играл самые худшие вещи из материала Poison, но это был единственно возможный способ дать им понять, что я из себя представляю.
Никто даже не жаловался, потому что они были настолько шокированы, что потеряли дар речи.
В 1984 Эксл помог мне найти работу в Tower Video и, когда он сделал это, мне пришлось снова встретиться с ним. После того как Hollywood Rose распались, это не составляло особых проблем, но в то время у нас была другая причина для ссоры: Эксл переспал с моей бывшей девушкой Ивонной.
Я встретил Ивонну благодаря Марку Кантеру (Marc Canter) на концерте Ratt, когда они играли вместе с Ингви Мальмстином в Hollywood Palladium. В то время она была девушкой Стевена Пирси (Stephen Pearcy), фронтмена Ratt. Мы зашли в одну из любимых Марком забегаловок, Beverly Hills Café, чтобы перекусить, и там мы с Ивонной посмотрели друг другу в глаза. После этого мы начали встречаться. Ивонна была замечательной – она была таким человеком, кто познакомил меня с Hanoi Rocks и их фронтменом Майком Монро (Mike Monroe), которые были группой, которую я очень ценю. Они повлияли на Guns N’Roses и я до сих пор ценю их как одну из самых уважаемых групп в рок-н-ролле.
Мы встречались с Ивонной какое-то время, но однажды, пока мы не могли быть друг с другом, Эксл переспал с нею. Мне это не понравилось, но не могу сказать, что я очень удивился, когда узнал об этом, потому что он всегда думал о ней. Когда мы снова решили быть вместе с Ивонной, она, разумеется, рассказала мне о том, что произошло под предлогом того, чтобы «быть честной», хотя настоящая причина была месть за то, что я ее бросил.
Я позвонил Экслу по поводу работы в Tower Video, чтобы разругаться с ним. Я был мертвецки пьян.
«Ты переспал с Ивонной», - сказал я. «Что за дешевые уловки?»

ЧАСТЬ 5

Я решил дать Экслу время – он был честен и не пытался отвертеться от разговора. Он сказал, что сделал это, но так как меня рядом с нею в то время не было, что могло ему помешать? Я не посчитал это правильным, и все эти вещи начали назревать до тех пор, пока он не предложил мне приехать и надрать ему задницу. Я собрался поехать и сделать это, но позволил пройти приступу ярости. Стоит ли говорить, что это помогло через какое-то время разрядить обстановку. Однажды, после того, как Эксл узнал, что я ищу работу, он рассказал мне об открытии в Tower вакансии продавцов, которые должны постоянно улыбаться. Эксл обычно выбирал веселые расцветки одежды с изображением выражений лица.
Tower Video располагался на пересечении с улицей, на которой находился Tower Records, где меня арестовали за воровство несколькими годами раньше. Эксл жил вместе с одним из менеджеров, и однажды я присоединился к их команде, но это не позволило мне понять, что я был всего лишь одним тех чокнутых пьяниц среди колоритных героев; я воображал, что мы были самыми смешными и очень небрежными рабочими, которые когда-либо служили в Tower. Мы были такими же великими, как престарелые алкоголики, работавшие за следующей дверью в Tower Classical.
Каждую ночь, около восьми часов, после того, как главный менеджер отдела записей и видео уходил спать, кто-нибудь из нас, работавших в отделе видео, отправлялся в магазин со спиртным, который находился через дорогу, потом мы вставляли порнофильмы в видеосистему и начинали пить. Мы впускали группы наших друзей, которые работали в стерео и полностью игнорировали каждого клиента, который чем-нибудь интересовался .
Камеры наблюдения ничего не могли записать, потому что мы не проводили водку через кассу, поэтому такой трюк проходил в течение долгого времени – я помню, что, если кто-нибудь что-нибудь замечал, то мы прикидывались ленивыми и беспомощными. Мы смешивали наши коктейли прямо в офисе, разливали в пластиковые стаканчики Solo и шли с ними гулять; мы вели себя вызывающе, когда продавали товар, держа в одной руке наши коктейли. Я уверен, что все покупатели понимали, чем мы занимались, в тот момент, когда дышали на них, но никто даже не жаловался, потому что они были настолько шокированы, что потеряли дар речи. Все было продумано до мелочей, мы распугали много людей; они уходили так быстро, как только могли.
К сожалению, один из закомплексованных менеджеров застал нас врасплох. Когда он это сделал, Эксл упал: он притворялся, но мы все были виноваты. Потом я узнал, почему он это сделал: Эксл принадлежит к такому типу личностей и звезд, которые не терпят угроз своим полномочиям; они видели подобных Экслу не как рядовых исполнителей, а как зачинщиков.
По поводу того, что позволило сформировать Guns N’Roses, я почти ничего не помню, потому как, если быть честным, меня тогда с ними не было. Меня не было там, когда начиналась история группы, и, чтобы избежать каких-либо неточностей, я могу рассказать только о своем опыте. В любом случае, в начале 1985 Эксл и Трейси Ганз начали собирать группу вместе; они позвали Оле Бенча (Ole Bench) и Роба Гарднера (Rob Gardner), которые играли на басу и ударных, соответственно, из L. A. Guns. Вскоре после этого, Иззи присоединился к их группе, и это произошло тогда, когда Эксл выбрал название Guns N’Roses по понятным причинам. Трейси осуществил свою мечту – как я уже сказал, он был после Эксла, и Иззи работал с ним в группе какое-то время. Они отыграли несколько выступлений, написали несколько песен – в таком составе.
Я продолжал работать в Tower и не знал, чем еще заняться. Я им завидовал, собирался попрощаться, когда Иззи пришел и дал мне флайер на представление Guns N’Roses в Orange County. К тому времени Дафф заменил Оле; они достаточно выступали и записывали песен. Я был уверен, что в течение выступления в Orange County Трейси и Эксл поссорятся. Это потом уже Трейси стал правильным парнем, тогда Эксл пришел в Tower узнать, интересно ли мне будет работать с Иззи, чтобы написать несколько песен и отыграть несколько выступлений. Я остановился в тот момент, когда задумался о том, что все это значит.
Эксл и Иззи были единым целым, поэтому другим музыкантам, которые набирались в их группу, приходилось одинаково хорошо работать с обоими из них, к тому же Иззи очень быстро ушел из Hollywood Rose и не успел хорошо меня узнать. Мне нравился Иззи. Он был, после всего, первым парнем, которого я знал, чьим стилем я наслаждался, и чьим талантом я восхищался. Имея дело с Иззи, мне приходилось кое-что обсуждать с Экслом. Мы с ним во многом были одиноки, но между нами была существенная разница. Нас с ним притягивало друг к другу, и мы работали вместе достаточно хорошо, но у нас постоянно были противоположные мнения. Иззи (а позже и Дафф) пытались нам помочь. В то время Иззи даже пришлось оказывать давление.
Я пришел в квартиру Иззи через несколько дней после этого, он работал над песней под названием Don’t cry, и я незамедлительно присоединился к нему. Я написал несколько гитарных партий для нее и мы отрабатывали ее весь вечер. Это была крутая сессия; мы оба много джемовали друг с другом.
Мы нашли место для наших репетиций в Silverlake: Дафф, Иззи, Эксл, Роб Гарднер и я. Все друг друга знали, поэтому мы писали и репетировали песни каждый вечер, дело шло достаточно быстро; это был один из тех магических моментов, когда музыканты говорят друг другу настоящие комплименты и группа становится органичным коллективом. Я никогда ничего не чувствовал так сильно в своей жизни. Это было всеми направлениями музыки, которыми я восторгался: грязный рок-н-ролл старых Aerosmith, AC/DC, Himble Pie и Alice Cooper. Каждый выражал свои впечатления в своих творениях, и это не было похоже на типичную лос-анджелесскую группу, имеющую своей целью судебные разбирательства со звукозаписывающей студией. Это не ограничивалось избитыми формами и дурацкими припевами, которые обеспечивали вершины хит-парадов, а также гарантировали бесконечное количество горячих девушек. Этот тип, просчитанный бунтарями, не подходил для нас; мы были кучкой взбешенных музыкальных единомышленников. Мы были горячими, с общей идеей и очень большим чувством прямоты и открытости. И это была разница между нами и ими.

Часть 1

Мы не были тем типом людей, которые не ищут ответа. Мы больше похожи на тех, которые не дают ответа. Как личность, каждый из нас был находчивым, самостоятельным, и не сворачивающим со своего пути – лучше смерть, чем компромисс. Когда мы объединились, то эти способности стали в пять раз сильнее, потому что мы отчаянно защищали друг друга. Все три из известных определений слова банда определенно соответствовали нам: 1) мы были группой, которая сформирована по социальным причинам, таким как преступное поведение; 2) мы были объединением людей с похожими вкусами и общими интересами, которые собрались для сотрудничества; и 3) мы были группой людей, созданной для преступлений или других антиобщественных целей. У нас также было ощущение верности банде: мы доверяли только своим самым старым друзьям, и нашли все необходимое друг в друге.
Наша групповая сила воли заставила нас преуспеть в сроках, но не сделала путешествие легче. Мы не были похожи на другие группы-однодневки; мы не принимали любезно чью-либо критику — ни наших пэров, ни проходимцев, которые попытались подписать с нами нечестные контракты, ни представителей A&R (звукозаписывающих компаний), соперничающих, чтобы сотрудничать с нами. Мы не сделали ничего, чтобы добиться признания, и мы избегали легкого успеха. Мы ждали нашей популярности, чтобы заявить о себе и чтобы нас заметила индустрия. И когда это случилось, мы заплатили им.

Мы репетировали каждый день, работая над известными нам песнями, и были похожи на очередную группу, играющую “Move to the City" и "Reckless Life"и перепевающую, тем самым, песни «Hollywood Rose» . У нас была небольшая дерьмовая аранжировочная станция (PA), так что мы сочинили большинство музыки без Эксла, на самом деле поющего с нами. Он пел своим голосом и слушал и реагировал на наши разговоры об аранжировках. Спустя три ночи у нас был полностью готовый сет-лист, который также включал "Don't Cry" и "Shadow of Your Love" и таким образом мы единодушно решили, что теперь готовы для публичного выступления. Мы смогли бы организовать концерт в местном клубе, потому что, все вместе, все мы знали нужных людей, но нет, мы решили, что после трех репетиций мы готовы к туру. И не только к туру выходного дня по клубам в округе Лос-Анджелеса; мы приняли предложение Даффа совершить поездку из Сакраменто вплоть до его родного города Сиэтл. Это было совершенно невероятно, но нам показалось это наиболее благоразумной идеей в мире.
Мы планировали собраться и отправится через несколько дней, но наше рвение испугало нашего барабанщика, Роба Гарднера (Rob Gardner), так что он сразу оставил группу. Это никого не удивило, потому что Роб мог играть достаточно хорошо, но он не подходил с самого начала; он не из той самой породы, он не был одним из нас: он не был личностью, готовой продать душу за рок-н-ролл (sell-your-soul-for-rock-and-roll type). Это был вежливый уход — мы не могли никого представить, кто сыграет последние три репетиции, готовясь к поездке по побережью в составе неизвестной группы без копейки в кармане, но мы приняли его решение. Мы не могли остановиться, так что я назвал одного известного мне барабанщика, которого поедет с нами тут же, если мы позовем его: Стивен Адлер.
Мы наблюдали, как Стивен настраивал свои серебряно-синие басовые барабаны и разминался на двух басовых бочках на репетиции следующим днем. Его эстетические критерии отсутствовали, но это не было неразрешимой проблемой. Эта ситуация исправилась в типичной для Ганзов манере: когда Стивен вышел отлить, Иззи и Дафф оторвали от пола один из его басовых барабанов, и один малый том барабана. Стивен вернулся, сел, и начал отсчет следующей песни прежде, чем он понял, что чего-то не хватает.
"Эй, где мой другой басовый барабан?" спросил он, озираясь, как будто он потерял его на пути из ванной или еще где-то. "Я приехал сюда с двумя... а мои другие барабаны?" “Не волнуйся об этом, чувак. Они тебе не нужны, только отсчитывай песню", сказал Иззи.
Стивен так и не вернул себе свой дополнительный басовый барабан, и это была лучшая вещь, которая когда-либо случалась с ним. Из нас пятерых он был наиболее условно современен, именно он, принимая все во внимание, придал ключевой элемент нашему звуку — но мы не собирались позволять ему молотить всю ночь напролет. Мы принуждали его двигаться вперед, быть четырех-четвертным (4/4) барабанщиком рок-н-ролла, который дополняет и легко сочетается с басовым стилем Даффа, предоставляя мне и Иззи свободу для блюзового рок-н-ролла с невротическим тоном панка первого поколения. Вдобавок надо упомянуть лирику и вокальную интонацию Эксла. У Эксла был уникальный голос; великолепный по своему диапазону и тону, но хотя напряженный и напористый, в нем была изумительная проникновенность, блюзовые черты, при том, что он был на заднем плане в церковном хоре, когда учился в начальной школе.
К концу своего прослушивания Стивен был нанят, и оригинальный состав Guns N’Roses был сформирован и укомплектован. Дафф заказал тур; все, что нам было необходимо - это колеса. Любой, кто более менее знаком с музыкантами, знает это: как правило, они имеют большой опыт по части "заимствования" машин у друзей. Потребовался один телефонный звонок и немного усилий, чтобы заручиться поддержкой наших друзей Дэнни и Джо, чей автомобиль и лояльность мы использовали очень регулярно. Чтобы подсластить дело, мы назначили Дэнни нашим тур-менеджером и Джо - нашим тур-администратором и на следующее утро потрепанный зеленый внедорожник Oldsmobile Дэнни прибыл в Долину, чтобы прицепить U-Haul трейлер, который мы заполнили усилителями, гитарами и барабанной установкой.
Всемером мы забились в этот Olds середины 70-х и отправились в поездку, предложенную Даффом, более чем на тысячу миль. Мы были за пределами Фресно, двести миль от Лос-Анджелеса и двести миль не доезжая до Сакраменто, когда автомобиль сломался. Дэнни не был тем типом парней, хвастающим ради AAA (явно какая-то автомобильная ассоциация), так как к счастью мы сломались недалеко от бензоколонки, где выяснили, что замена необходимых запчастей займет четыре дня. В этом случае, мы могли отказаться от всех концертов.
Наш энтузиазм был слишком велик, чтобы предположить задержку или мыслить практично, так что мы велели Дэнни и Джо оставаться с автомобилем и инструментами до окончания ремонта и встретить нас в Портленде (приблизительно семьсот пятьдесят миль по дороге), на одном из концертов маршрута. Оттуда, по нашим планам, мы поедем в Сиэтл вместе (приблизительно на сто семьдесят пять миль дальше), чтобы сыграть заключительный концерт нашего тура с нашим собственным оборудованием. Вскоре Дэнни и Джо в нашем сопровождении вернулись во Фресно, ждать окончания ремонта автомобиля, но ни это, ни очевидная альтернатива возвращения не обдумывались серьезно. Мы даже не задумывались, как передвигаться с одного концерта к другому, не говоря уже о том, где мы будем на время заимствовать усилители и барабаны, когда туда доберемся. Мы действительно не имели ни малейшего понятия об этом дерьме; пятеро из нас не колебались — мы отправились в путь автостопом.
Мы отдали Дэнни и Джо все наши наличные деньги, чтобы заплатить за автомобиль, что-то около двадцати долларов — и пошли к шоссе, с гитарными чехлами в руках. За несколько часов не остановилось ни одно транспортное средство, что не поколебало нашу уверенность. Мы не теряли надежду, проверяя эффективность различных вариантов доступности нам путешествия автостопом: пять парней без видимого багажа; два голосующих парня и три парня, прячущихся в кустах; один парень с чехлом для гитары; только Эксл и Иззи; только Иззи и я; только Эксл и я; один только улыбающийся Стивен; один только Дафф. Ничто, казалось, не работало; люди Фресно избегали нас в любом случае, виде, или форме.
Потребовалось приблизительно шесть часов, чтобы наши неудачи вроде как закончились; водитель грузовика согласился подвезти нас, разместив на переднем сиденье и маленькой скамье позади в его кабине. Это было маленький отсек, ставший еще меньше из-за гитарных чехлов и явной интенсивной склонности этого парня к амфетаминам. Он разделил экономно свою заначку с нами, что сделало его бесконечные истории из жизни на дороге более удобоваримыми: впятером мы были довольно циничными и саркастическими, так что сначала мы были совершенно удивлены безумием этого парня. Например, той ночью, на следующий день, и день после того, как это случалось, я думал, что скорее сам сойду с ума. Когда мы наконец останавливались, чтобы этот парень смог поспать некоторое время в своей кабине — длительность остановки была постоянно непостоянной величиной, от одного часа до половины дня — мы могли ломать парковые скамейки, писать песни, когда восходит солнце, или просто ходить вокруг грязного водителя-лихача.
Через нескольких дней наш шофер начал пахнуть особенно резко и его прежде приветливая, бессвязная болтовня, казалось, становилась мрачной и странной. Скоро все мы были разочарованы. Он сообщил нам, что запланировал ехать в объезд, чтобы набрать больше скорости на “своей старой леди”. Было не похоже, что ситуация может измениться к лучшему. Тут же он остановился, чтобы погрузиться в одну из своих бесконечных дремот, нам все это слишком надоело, и сил не было больше это терпеть. Мы решили изучить варианты нашего голосования автостопом, чтобы продолжить поездку, полагая, что на худой конец нас найдет демон амфетаминов и будет подбирать нас всякий раз после своего пробуждения. Он вероятно даже не подумал бы, что мы бросили его.
Наши перспективы были не многочисленны, потому что, среди нас пятерых, не было ни одного с явными признаками привлекательности, начиная с черно-красного кожаного длинного непромокаемого пальто Даффа до наших черных кожаных пиджаков, длинных волос, и многодневной дорожной грязи. Я понятия не имею, как долго мы ждали, но в конечном счете мы остановили двух цыпочек в пикапе с дугами. Они вывезли нас в предместья Портленда, и как только мы добрались до городских окраин, все было хорошо - друг Даффа Доннер из Сиэтла послал кого-то нас встретить и сообщить о звонке Дэнни и Джо: очевидно автомобиль был слишком ненадежен для поездки, так что они вернулись в Лос-Анджелес. Похоже, это нас не волновало; мы ликовали, даже притом, что мы пропустили все концерты на своем маршруте. Это не имело никакого значение для нас, пока у нас была возможность заключительного концерта тура — как намечалось, в Сиэтле, и имелось в виду, что этот последний концерт тура станет первым шоу Guns N’Roses, который когда-либо был.
Прибытие в Сиэтл было особенно победным, потому что мы реально сделали это (последняя поездка закончилась без проблем), и также потому, что дом Доннера был настоящим Animal House. В день нашего приезда, они организовали барбекю, как мне казалось в нашу честь, которое никогда не заканчивалось — все бушевало, когда мы вырвались оттуда, так же, как и в самом начале приветствовали пятерых незнакомцев из Лос-Анджелеса, вошедших в дверь. Был бесконечный запас марихуаны, море выпивки, и люди, спящие, употребляющие, или трахающиеся в каждом углу. Это было похоже на послеконцертные вечеринки Guns N' Roses..., которые начались раньше нашего первого концерта.

Часть 2

Мы подъехали к дому Доннера за несколько часов до предполагаемого выступления. У нас с собой были только гитары, так что мы действительно нуждались в оборудовании. Как я и говорил, прежде чем переехать в Лос-Анджелес, Дафф играл в легендарных Сиэтлских панк-группах, поэтому он мог быть немного полезен: он позвонил Лулу Гарджильо (Lulu Gargiulo) из Fastbacks, и она пошла нам навстречу, одолжив свой комплект барабанов и усилителей. Благодаря ней стал возможен первый концерт GN’R. И я хотел бы поблагодарить ее прямо сейчас еще раз.
Клуб назывался «Сады Гориллы» (Gorilla Gardens), который был воплощением задницы панк-рока: сырое и грязное и воняющее несвежим пивом. Заведение располагалось прямо на воде, на промышленном причале, который предполагал неопределенное морское чувство, но не в живописной, деревянной манере дока вообще. Это место было на краю бетонной плиты; типа декорации для гангстерских фильмов Восточного побережья, и вдобавок ко всему этому, мы играли под холодным и льющимся всю ночь дождем.
Мы просто встали и отыграли свой сет, и толпа не была ни враждебной, ни снисходительной. Мы, вероятно, сыграли, семь или восемь песен, — среди которых "Move to the City," "Reckless Life," "Heartbreak Hotel," "Shadow of Your Love," и "Anything Goes"— и все прошло довольно быстро. Той ночью мы были сырой интерпретацией того, чем была группа; нервозность прошла, по крайней мере, у меня к концу выступления. Учитывая, что у нас было мало репетиций, в целом концерт был довольно хорош... пока не пришло время выплаты нашего гонорара. После началась великая битва, как и все остальное в нашей ранней карьере.
Владелец клуба отказался заплатить нам обещанные 150 $. Мы решили эту проблему, поскольку нам надо было еще вернуться домой. Мы разобрали наше оборудование, упаковали свои вещи за пределами клуба, и загнали этого парня в угол в его офисе. Дафф говорил с ним, в то время как мы столпились вокруг, добавляя свои угрозы. Мы заблокировали дверь и держали его заложником, пока он, наконец, не выложил наши 100 $ наличными. Он пытался нам объяснить, почему уменьшил сумму, что было просто гребаной болтовней. Мы не хотели вникать в суть всего этого вообще, так что мы взяли 100 $ и поделили между собой.

Есть одно впечатление от дней, проведенных в Сиэтле, которое подытоживает все это для меня. Это телевизор вверх тормашками. Я помню, как лежал, свесившись наполовину с кровати, моя голова почти касалась пола. Рядом со мной лежали одинаково отвратительные люди, мне незнакомые, и я был настолько обкурен, что думал, будто нашел лучшее положение в мире для моего тела. Кровь прилила к мозгу, пока я висел и смотрел The Abominable Dr. Phibes, с Винсентом Прайсом (Vincent Price) в главной роли, и я больше ничего не хотел делать.
Спустя несколько дней после вечеринки в доме Доннера мы отправились обратно на машине его друга, назовем которого Джейн (Jane). Она была или сумасшедшей или просто ей было приятно всех нас везти в Лос-Анджелес. Я до сих пор не уверен, что именно. Мы проезжали через Сакраменто, который находился приблизительно в 750 милях, прежде чем мы сделали свой первый пит-стоп. В тот момент мы отдыхали: Джейн не относилась к людям, имеющим машины с работающими кондиционерами, и, учитывая жаркую летнюю погоду, возможно, тогда было опасно для жизни продолжать поездку.
Мы припарковались и провели день, блуждая вокруг государственного Капитолия, попрошайничая себе на еду. Спустя несколько часов, мы взяли свой заработок и отправились в Макдональдс и еды с трудом хватило, чтобы разделить на шестерых. Затем, мы лежали в тени нескольких дубов в парке напротив Капитолия, спасаясь от жары. Это было настолько невыносимым, что мы перелезли через забор и спрятались на территории одного санатория. Мы не давали себе гребаного отчета, что это было нарушением границ; на самом деле, если бы нас арестовали, по крайней мере, там была бы еда и кондиционирование, лучше, чем в автомобиле Джейн. Как только солнце село и стало достаточно прохладно, чтобы вернуться к своим делам, мы отправились в путь.
И только несколько лет спустя понял, что та поездка скрепила нас как группу, больше чем мы думали; наши обязательства были проверены в той поездке. Мы тусовались, мы играли, мы выжили, мы вытерпели, и мы пережили историю, ценностью в целую жизнь просто за две недели. Или это была одна неделя... Я думаю, это была одна неделя..., что я знаю?

Очень важно, что первый концерт Ганзов был в Сиэтле, потому что нашим адресом был Лос-Анджелес, мы имели настолько много общего со средними лос-анджелесскими группами, как погода Сиэтла с Южной Калифорнией. Главное влияние на нас оказал Aerosmith, особенно на меня, и затем T. Rex, Hanoi Rocks, и New York Dolls. Предположу, что Вы скажете, будто Эксл был версией Майкла Монро (Michael Monroe). Так что мы вернулись в Лос-Анджелес группой с собственным первым концертом за спиной. Мы все собирались вернуться к репетициям и быть наготове. Мы собрались в том месте в Сильверлэйке (Silverlake) и все запихнулись в небольшую Toyota Celica Даффа, отправляясь домой после репетиции. Выполняя левый поворот на перекрестке, мы столкнулись боком с одним парнем, двигающимся со скоростью приблизительно шестьдесят миль в час. Стивен сломал свою лодыжку, потому что его ноги были просунуты между двумя передними сиденьями, и все здорово ударились, я – меньше всех и ушел невредимым. Это была довольно серьезная небольшая авария; автомобиль Даффа был разбит, и мы могли быть тоже. Это было бы нездоровым поворотом судьбы: группа, умирающая вместе сразу после своего создания.

Мы начали зависать с несколькими сомнительными рокерами лос-анджелесской сцены, незнакомых типичному фану рок-музыки Сансет Стрип. Одним из таких людей был Никки Бит (Nicky Beat), который был барабанщиком в L.A.Guns, но главным образом свое время он проводил, играя в менее известных глэмовых группах типа Joneses. Никки не был явным проходимцем, но у него было много сомнительных друзей. У него была также студия для репетиций в его доме в Сильверлэйке, куда мы ходили, устанавливали нашу аппаратуру, и джемовали, и именно там, в общем-то, группа действительно объединилась. У Иззи была вещица под названием "Think About You", которая нам нравилась, и мы репетировали "Don’t Cry", первую песню написанную мною и Иззи. У Иззи был еще один рифф к песне под названием "Out Ta Get Me", который моментально запал мне в голову, как только я впервые услышал его — мы сыграли все в мгновение ока. Эксл вспомнил рифф, который я играл ему, когда он жил в доме моей матери, это было давным-давно: это было введение и главный рифф к "Welcome to the Jungle". Эта песня, во всяком случае, была первым реальным мотивом, который группа написала вместе. Мы сидели на репетиции в ожидании записи чего-нибудь новенького, как Экслу в голову пришел тот рифф.
"Эй, что скажешь насчет того риффа, который ты мне играл?" спросил он.
"Когда ты жил у меня?" спросил я.
"Да. Это было здорово. Давай послушаем его".
Я начал играть, и тут же Стив придумал барабанный ритм, Дафф присоединился с басовой партией, и мы играли дальше. Я развил партию: хор, соло, в то время как Эксл сочинил лирику. Дафф был связующим звеном в этой песне — он придумал дикую нервность грохочущей басовой партии, и Иззи обеспечил структуру. Примерно через три часа песня была готова. Аранжировка - фактически такая же, как и на альбоме.
Нам нужно было вступление, и я придумал его в тот день, используя цифровую
задержку на моей дешевой гитарной педали Boss. Я оправдал свои финансовые затраты на эту вещь, потому что какой бы дрянной она ни была, эта педаль обеспечила эффект напряженного эха, определяющий настроение песни, и в конечном счете положила начало для нашего дебютного альбома.
Большинство из наших самых ранних песен появилось слишком просто. "Out Ta Get Me" появилась на следующий день, еще быстрее чем "Jungle". Иззи показал рифф и основную идею песни, и его игра поразила мои уши и вдохновила меня. Все получилось так же быстро, я думаю, что даже самая сложная секция — двойная гитарная партия – была записана менее чем за двадцать минут.
Я никогда не был в группе, где сочинялась музыка, вдохновляющая меня и распространяющая флюиды. Я не могу говорить за других парней, но, учитывая скорость, с которой объединился наш творческий потенциал, предполагаю, что они чувствовали нечто подобное. Казалось, нам тогда стала доступна эта общепринятая истина и что-то типа секретного языка; это было, будто все мы уже знали наперед, что другой парень принесет на репетицию, и уже писали прекрасную партию, чтобы сыграть песню дальше. Когда все мы были в одном месте, действительно все получалось очень легко.

Мы заимствовали дерьмо у цыпочек и первоначально у нас был тот дрянной глэмовый вид, хотя более грубый. Очень быстро, тем не менее, мы стали слишком ленивыми, чтобы краситься и т.п., так что наш глэмовый период был недолгим. К тому же проблема была с одеждой, потому что мы всегда меняли подруг, и ты никогда не знаешь, какую одежду "она" будет носить. Кроме того, я не думаю, что внешность по настоящему удовлетворяла меня – я не был худым белым парнем с длинными волосами. Отказ от этой идеи сработал в итоге в наших интересах: мы были более мужественными, более традиционными, и более подлинными; более соответствовали голливудским стандартам, нежели лос-анджелесскому глэму.
Мы также были экстремальной рок-н-ролльной группой. Мы процветали, не имея собственного места, и играли каждый концерт, который нам предлагали. Каждый день мы репетировали, и быстро появлялись новые песни; мы проверяли их на непристойной публике в клубах типа Madame Wong’s West, the Troubador, и the Whisky. Независимо от того, чем мы занимались, я рассматривал каждый день как следующий шаг к исполнению желаний. По моему мнению все было просто: если мы сосредоточимся на мелочах, преодолевая незначительное препятствие, мы мгновенно доберемся из пункта A в пункт Б, независимо от расстояния.
С каждым сыгранным концертом, мы приобретали больше поклонников — и обычно несколько новых врагов. Это не имело значения; поскольку мы собирали большую толпу, было легче играть концерты. Наши фаны с самого начала, всегда были смешанной массой: у нас были панки, металлисты, наркоманы, психи, преступники со странностями, и несколько потерянных душ. Они никогда не были легко идентифицированным или измеримым товаром... на самом деле, спустя стольких лет, я все еще в недоумении от их преклонения — что мне приятно. Настоящие фаны Ганзов, я предполагаю, сродни алкоголикам; неудачники, сделавшие статус аутсайдера своей позицией.
Как только наш профиль начал расти на местном уровне, мы связались с Вики Гамильтон (Vicky Hamilton), менеджером, помогавшем Motley Crue и Poison в начале их карьеры. Вики была пятифутовой (около 180 см.) грузной платиновой блондинкой с плаксивым голосом, которая просто верила в нас и доказывала это, продвигая нас бесплатно. Мне нравилась Вики — она была очень искренней и многое сделала; она помогала мне с концертными афишами, размещала объявления в еженедельнике L.A.Weekly, и имела дело с промоуторами наших концертов. Работая рядом с ней, я мог заниматься своим делом; с ее помощью все пошло на лад.
Мы начали играть по крайней мере один раз в неделю, и поскольку наша публичность увеличилась, возникла потребность в новой одежде— трех футболок, взятого напрокат кожаного пиджака, одной пары джинсов, и одной пары кожаных штанов мне было явно недостаточно. Я решил, что должен что-то предпринять до нашего субботнего выступления в Whisky (ночной клуб Лос-Анджелеса).
У меня было недостаточно финансовых средств для крупной покупки, так что я слонялся по магазинам Голливуда в поисках какой-нибудь мелочи. В местечке под названием «Leathers and Treasures» я украл серебряно-черный concho пояс, похожий на тот, который всегда носил Джим Моррисон. Я планировал носить его с моими джинсы или с кожаными штанами (которые нашел в мусорном контейнере возле комплекса, где была прежняя квартира моей бабушки), и продолжал просматривать другие магазины. Я нашел кое-что интересное в местечке под названием «Retail Slut». Не было никакого иного способа заполучить это, и впервые в жизни, я не был уверен, что смогу украсть это — но я знал, что должен это иметь.
Большой черный цилиндр так просто не спрячешь под рубашкой, хотя за эти годы я столько крал, что кто-нибудь вряд ли мог разработать более эффективную технику, чем моя.. В любом случае, однако, я не был уверен, вдруг персонал заметит и что они сделают, или их не волнует, как я схватил цилиндр с манекена и небрежно пошел к выходу, не оглядываясь назад. Я не знаю, что это было; шляпа просто говорила со мной.
Как только я вернулся в квартиру, в которой жил в то время, понял, мои новые "покупки" отлично подходили друг другу при их соединении: я обрезал ремень, чтобы он соответствовал цилиндру и был доволен полученным результатом. Еще более я обрадовался, выяснив, что в цилиндре я мог видеть все, но никто не мог по настоящему разглядеть меня. Иногда говорят, что гитарист скрывается за своим инструментом, так или иначе, но моя шляпа добавила непостижимого комфорта. В тот момент я даже не думал, насколько это было оригинально, это было моей торговой маркой, которая стала неизменной частью моего образа.

Когда Ганзы только начинали, я работал в газетном киоске на Fairfax и Melrose. Я жил со своей подругой Ивонной с постоянно меняющимся графиком работы, пока она не устала от меня, в который раз мы расстались, и мне негде стало жить. Мой прежний менеджер в газетном киоске, Элисон, позволяла мне жить в ее гостиной комнате и платить напополам с ней арендную плату. Она была очень щедрой рэгги-цыпочкой с квартирой на Fairfax и Olympic, арендуя на ночь классы колледжа. Элисон была привлекательный, но я всегда думал, что или она была немного стара для меня или я слишком молод для нее; по любому, у нас никогда не было таких отношений. Мы прожили очень хорошо, и когда она оставила газетный киоск ради лучшей работы, мне повезло унаследовать ее положение.
Элисон всегда относилась ко мне как к симпатичному беспризорнику, которого она приютила, и я немного пытался доказать ее несправедливость. Как ее арендатор, я не занимал много места. Мое мирское имущество состояло из гитары, черного чемодана, полного журналов о роке, кассет, будильника, нескольких картин, и одежды, принадлежавшей непосредственно мне или взятой на прокат у друзей и подруг. И была моя змея, Клайд, в своей клетке.
Так или иначе, работа в газетном киоске резко закончилась летом 85-го, когда местная рок-радиостанция, KNEC, устроила вечеринку в Гриффит парке (Griffith Park), заполненном пустыми чартерными автобусами, отправляющимися от Hyatt до Sunset Strip. Я отправился туда после работы с двумя пинтами Джека Дэниелса в кармане, не отдавая себе отчет, что вряд ли открою газетный киоск в пять утра на следующий день. Это была довольно развратная летняя ночь, как я помню; люди передавали бутылки и косяки, в то время как автобус проезжал через город. Там было много местных личностей и музыкантов на борту, и когда мы добрались до парка, играла музыка, и жарилось барбекю. Трава была забита людьми.
Той ночью я был настолько пьян, что вернулся с девочкой в квартиру Элисон, и трахал ее на полу гостиной комнаты, когда Элисон пришла домой и застукала нас. Ей не надо было ничего говорить — ее выражение сказало мне, что она не слишком рада увиденному. Я не ложился спать с этой девочкой так или иначе, пока не настало время идти на работу. К тому времени, когда она оделась и ушла, я уже опаздывал и позвонил мой босс, Джейк. Я уже был в немилости, потому что использовал телефон в газетном киоске для деловых переговоров группы так часто, что он начал звонить во время моей смены, чтобы застать меня на месте, и это было проблематично. Накануне как раз было ожидание телефонного звонка, и я постоянно был возле телефона, так что Джейк в течение часа просто орал на меня. Само собой разумеется, он был просто взбешен, наезжая на меня в тот день.
"Да, Джейк, я сожалею" бормотал я, все еще находясь в подпитии, когда он позвонил во второй раз. "Я знаю, что опаздываю. Но я уже в пути".
"О, ты в пути!" спросил он.
"Да, Джейк, я скоро буду".
"Нет, ты не будешь", сказал он. "Не беспокойтесь. Не сегодня. Не завтра. Ни когда-либо"
Я помолчал минуту и выдохнул. "Вы знаете, Джейк, это вероятно хорошая идея".

Часть 3

В то время Дафф и Иззи все еще жили через улицу друг от друга на Orange Avenue. У Даффа был менталитет музыканта рабочего класса с рождения — до группы он в самом деле чем-то занимался, он плохо себя чувствовал без работы, даже если его деятельность была сомнительна морально. Он занимался продажей по телефону или телефонным воровством, как Вам больше нравится думать: Дафф работал продавцом в одной из таких фирм, которые обещают людям определенный приз, если они согласятся внести небольшую часть оплаты, "чтобы возместить это". У меня была подобная работа прежде, чем я устроился на фабрике часов: я звонил людям весь день, обещая им Джакузи или тропические каникулы, если они просто "подтвердят" номер своей кредитной карточки, чтобы определить свою платежеспособность. Это была противная, опасная афера и я прекратил заниматься этим за день до приезда полиции.
У Эксла и Стивена не было постоянной работы, так что они шлялись по улице, или жили за счет своих подружек. Хотя, как я помню, при случае мы с Экслом устроились вместе на работу в киномассовку. Мы были в толпе лос-анджелесской Спортивной Арены в фильме Майкла Китона под названием Touch and Go, где он играл хоккеиста. Мы не стремились попасть в кадр, поскольку нам нужна была еда и деньги, ничего при этом не делая: мы приходили утром, получали свой талон на питание, затем спали где-нибудь за трибуной, где нас никто не мог увидеть. Мы просыпались, когда звали на обед, чтобы поесть со всей толпой, затем спали, пока не наступало время отметки об уходе с работы и вручения нам чека в размере сотни долларов.
Мне нравилось работать с наименьшими усилиями настолько часто, насколько было возможно. Я абсолютно ничего не видел плохого в бесплатных ланчах и в оплате моего сна. Я ожидал нечто похожего, когда со мной связался директор по кастингу к фильму «Сид и Нэнси». Мы понятия не имели, что тот же самый ассистент режиссера в разных местах разговаривал с каждым членом GN’R по отдельности. Появившись в первый день кастинга, мы восклицали "Эй... что ты здесь делаешь?"
Это было не так весело; на самом деле было похоже на обязанности жюри: вооруженные ручками, они выбрали всех нас пятерых для съемок в той самой сцене концерта, который «Sex Pistols» играют в маленьком клубе. Предполагалось являться на съемку рано утром, в течение трех дней подряд, с обычным обещанием талона на питания и ста долларов каждый день. Трехдневное обязательство было слишком велико для других парней. В результате только у меня хватило терпения на эти три дня.
Твою мать, черт возьми; в течение трех дней они снимали эту сцену концерта "Sex Pistols" в Старвуде (Starwood), клубе, который я знал от и до. Я появлялся утром, отмечался и получал свой талон на питания, затем исчезал в недрах Старвуда и напивался Джим Бимом (Jim Beam) в одиночку. В то время как другие члены массовки играли свою роль, изображая беснующуюся публику прямо перед сценой, я наблюдал за происходящим из скрытого углу мезанина (бельэтажа) — и получал такую же заработную плату.

Поскольку Ганзы стали группой клуба, с которой нужно считаться, несколько нелепых лос-анджелесских менеджеров начали окружать нас как акулы, утверждая, что именно они могут сделать нас звездами. В этот момент наши пути с Вики Гамильтон дружески и временно разошлись, так что мы были открыты для предложений, но большинство из тех, что мы получали, были просто дебильными. Одним из наиболее убедительных примеров того, на какие низости эти типы пойдут, и что они нам готовят, явилась ошибка любезного приглашения Кима Фаули (Кim Fowley), человека с дурной славой, который управлял группой "Runaways" таким же способом, как Фил Спектор (Phil Spector) управлял "Ronettes"; по большому счёту, это было ничто иное как узаконенная форма рабства, скреплённая контрактом. Ким озвучил нам его лучшие строки, но когда он заговорил о проценте с наших альбомов и заключении с ним долгосрочного творческого обязательства, стало ясно, что он имел в виду. Его дерьмо и поведение говорили сами за себя, потому что Ким был слишком странным парнем, чтобы прикидываться.
Тем не менее, мне он нравился, и я был счастлив тусоваться и развлекаться с ним, пока он не стал слишком замкнутым. Остальные наши ребята вели себя как животные: использовали в своих интересах все, что нам могли предложить, не давая никаких обещаний. Эксл всегда был рядом, пока продолжался разговор, потому что Эксл любил поболтать. Стивен был там, если были вовлечены цыпочки. А я потреблял все, что было съестного у Дэнни, сигареты, напитки и наркотики в обмен на беседы, которые я должен был вытерпеть. Когда факторы, привлекающие нас, заканчивались, один за другим, мы уходили.
Ким представил нас парню по имени Дейв Либерт (Dave Liebert), который был одно время тур-менеджером Элиса Купера и работал с Parliament-Funkadelic, одному только Богу известно когда, и эти двое были полны решимости подписать с нами соглашение, и взять нас чего бы это не стоило. Однажды ночью Ким привез меня к Дейву домой, и я помню Дейва, показывающего нам свои золотые альбомы. Его отношение было "Эй, пацан, это могло быть твое". Я понял его намерения соблазнить меня еще больше, когда он пригласил к себе двух девочек, по возрасту годившихся ему в дочери, и всю ночь застреливающих кокаин в ванной. Дейв затащил меня туда однажды, и было похоже эти цыпочки понятия не имели, что они делали. Они были ни на что не способны, я даже хотел взять иглу и ввести им дозу. Дейв был рядом, при жутком флуоресцентном освещении ванной, раздетый до трусов, и дурачился с этими девочками — в лучшем случае девятнадцатилетними — и пригласил меня присоединиться. Вспоминая все причины, почему эта сцена выглядела так пошло, думаю, хуже всего было освещение. Мысль, что этот парень будет управлять нашей группой, и Ким Фаули со своей коллекцией доисторических золотых альбомов, провоцировала истерический смех прямо ему в лицо. Это могло быть профессиональным самоубийством прежде, чем мы проиграем. У нас не было бы шансов, если б менеджмент был таким же развратным, как и группа, так или иначе.
Поскольку Ганзы продолжали репетировать, писать и выступать, работать, чтобы нас заметили, я начал больше тусоваться. Внезапно стали появляться группы, которые я хотел видеть, потому что сцена наконец изменилась: были группы похожие на Red Kross, которые были глэм-группой, но более мужественные, и с другой стороны, были группы как Jane’s Addiction, более крутые и к которым я не имел никакого отношения. Мы играли концерты с какими–то непонятными, претендующими на художественность, группами – вспоминаю концерт в Starduct Ballroom - но они никогда не были правы на самом деле. Нас не считали модной группой на том выступлении, потому что они думали о нас как о глэм-придурках из района «Трубадура» больше, чем мы действительно были. Чего не знали те группы, это то, что мы были вероятно более мрачны и более зловещи, чем они. И при этом они не понимали, что мы не можем трахнуть наших пэров с другого района города.
Фактически, поскольку наша популярность росла, мы начали воевать с группами на "нашей" стороне города. Мы никогда не упускали случая «поиметь» их, лишь спустя некоторое время все, с кем мы играли, боялись нас, потому что Эксл приобрел репутацию непостоянного парня, выходящего из себя в любой момент. Я тусовался с ним несколько ночей, я не помню ни одной реальной причины, по которой мы вступали в гребаный конфликт с абсолютно незнакомыми людьми. Насколько Эксл был озабочен, определенно были серьезные основания для этого, но настолько я мог сказать, мы просто дрались с прохожими - буквально на улице — потому что кто-то неправильно на него посмотрел или сказал неправильные слова. Хотя я должен признать ..., что это было дьявольски забавно.
Можно сказать, что моя жизнь потеряла все намеки на стабильное, "регулярное" существование, когда меня уволили с работы в газетном киоске. Как и говорил ранее, я жил с Элисон, моим прежним менеджером на той работе, буквально арендуя место на полу в ее гостиной, но как только я был уволен, ее милосердие и моя постоянная чековая книжка закончились. Не имея жилья, я взял свою змею, гитару, и черный чемодан и переехал на место репетиций Ганзов, где вместе с Экслом вскоре стали постоянными жильцами. У Иззи, Стивена, и Даффа были подруги, с которыми они жили — у Иззи и Даффа даже были собственные квартиры. Только нам вдвоем с Экслом некуда было пойти.
Наша репетиционная "студия" была довольно необустроенной; это был один из трех складов в здании недалеко от Sunset и Gardner, которые предназначались для подсобок или гаражей, не для людей. Передняя дверь была из рифленого алюминия, поднимающаяся как у дешевых гаражей, бетонный пол, и мы были единственные съемщики, которые решили превратить нашу "пятнадцатиметровку" в жилье. В здании был коммунальный туалет примерно на расстоянии в пятьдесят ярдов, но чаще всего я предпочитал ссать в кустах через дорогу от нашего "холла". Мы называли место Гостиница и виллы Sunset и Gardner (Sunset and Gardner Hotel and Villas).
У нашей репетиционной студии не было никакой отделки как жилой площади, потому что она даже не была предназначена для репетиций — это были просто хорошие склады.
В конечном счете, Иззи решил, что, по крайней мере, у нас с Экслом должна быть приличная кровать, так что однажды он и Стивен соорудили из досок временный королевских размеров чердак над барабанной установкой. Это было приятное новшество, как если бы смываемый туалет в Англии 18 века. У нас была одна принадлежность, превращающая наши «апартаменты» группы в более домашнюю обстановку - гриль на древесных углях хибати (hibachi- тип жаровни), который кто-то из нас или украл или купил. Я никогда не использовал его, потому что поскольку я ценю хорошую кухню, то никогда не пытался испробовать свои силы в этом, но так или иначе Стивен и Иззи могли готовить вполне прилично на этой штуковине.
Мы усердно писали песни и репетировали каждый день, но так как Эксл и я жили в гараже постоянно, наше место для репетиций скоро стало достаточно странным, предназначенное для ночных пьянок без домашних правил. Обычно ночью, один из нас мог лежать на чердаке или на свежем воздухе, другой - валяться без сознания между усилителями и барабанами, и, как правило, соответствующие друзья пили и принимали наркотики в переулке до восхода солнца. Мы написали много хороших песен в этом гараже, вдохновленные нашей средой. "Night Train," "My Michelle," и "Rocket Queen" среди них.
"Night Train" писалась в несколько этапов. Я помню первую работу над главным риффом этой песни с Иззи, сидя в гараже на голом полу, еще до моего ухода от Элисон. Мы не знали, как сложится песня, и мы понятия ни о чем не имели, но дорожка была настолько правильной, и нас зацепило и мы чувствовали ее. Я помню, что чувствовал себя хреново, и на следующий день свалился с тяжелой ангиной. Я провалялся больным на кушетке Элисон пару дней, но тем временем Иззи играл с Даффом наш рифф, и Дафф работал над ним, насыщая и превращая его в приличный инструментал.
Ни у одного из нас не было слов для этой музыки, но мы были очень вдохновлены ею, и это витало в сознании группы, пока не подвернулся соответствующий случай, вечеринка с нашим любимым напитком, «Night Train».
Однажды ночью мы шли по Пальм Авеню (Palm Avenue), которая была улицей, имеющей самую дурную славу в нашем мире, потому что там в основном жили проститутки, несколько знакомых наркоманок, а также Лиззи Грей (Lizzy Grey), гитарист группы «London». Мы проводили много времени в том квартале в те дни, потому что по соседству жили слишком многие знакомые, так что каждый раз, выходя на прогулку, мы знали, что что-то будет. Той ночью мы распили бутылку «Night Train», 18-ти градусное "вино", которое в то время можно было купить дешевле двух долларов за бутылку. Это - самое дешевое вино, и мы пили его как ненормальные всякий раз, когда денег было мало. Казалось, что ничего с него не могло быть, но это явная ошибка; если ты его не пробовал, то вероятно не поймешь, почему мы импровизировали лирику в его честь, шатаясь по Пальм Авеню.
Я не могу вспомнить, кто первый начал, но кто-то громко сказал: "Я на Ночном Экспрессе!" (I’m on the Night Train!). Мы все подхватили и продолжали кричать, в то время как Эксл импровизировал между нашими криками: "Пьем до дна!” (Bottoms up!), "Наполняй мою чашу!” (Fill my cup!), "Люблю я эту хрень!” (Love that stuff!) и "Я готов крушить и сжигать!” (I'm ready to crash and burn!).
Для нас это был один из тех удивительных моментов, как в случае с «Paradise City». "Night Train" был гимном, который мы придумали в одно мгновение, даже не подозревая, насколько он по-настоящему соответствовал нашему тогдашнему состоянию. Как и в «Paradise» в этой песне была одна милая особенность; это вроде считалки, симпатичной мелодии, спетой детьми на детской площадке... зловещие дети, детская площадка которых - заброшенный глухой переулок.
Та песня действительно разожгла всех нас. Я не помню, вернулись ли мы в гараж той ночью или следующим утром, но мы все сработали за день. Эксл написал лирику, мы отшлифовали все части и всё. Мы протестировали ее на следующем выступлении в клубе, и она работала. Она действительно работала. У этой песни есть ритм, рифма, она сразу свела меня с ума. Первое время, когда мы играли ее, я просто начинал прыгать и падать – я ничего не мог с собой поделать. Когда позже мы выступали на огромных сценах, я бегал туда-сюда, прыгал с усилителей, и просто терял голову почти каждый раз, когда мы играли ее. Я понятия не имею почему, но никакая другая песня, которую мы когда-либо играли живьем, не заставляла меня двигаться, как эта.
Еще одна классика, которую мы написали в то время в гараже: "My Michelle". Музыка возникла, думаю, за несколько дней. Полагаю, что мы с Иззи придумали основную структуру, и затем, как обычно, Дафф развивал песню дальше. В любом случае, я не писал слова, но я определенно знал, о чем она. Объект песни – Мишель Янг (Michelle Young), дружившая с моей первой подругой, Мелиссой. Я был знаком с ними обеими еще в средней школе, задолго до самой идеи Ганзов, не говоря уж о реальности группы.
Из-за моих друзей типа Марка Мансфилда и Рона Шнайдера, которые все еще были близки со мной и в определенной степени участвовали в музыкальной жизни в то время, многие из моих старых друзей попали в мир Guns N’Roses, как только все началось. Благодаря нашим общим друзьям я восстановил связи с людьми, которых не видел с момента окончания школы, и многих из них засосал наш мир - на счастье, но в большинстве случаев всё-таки на беду.
Мишель была одной из них; даже когда мы были детьми, она всегда была крепким орешком. Когда она начала часто посещать нашу тусовку, закончилось тем, что стала встречаться с Экслом и у них был короткий роман. Он написал лирику о ее жизни, рассказывая настоящие факты ее воспитания. Ее папа участвовал в порно-бизнесе, и ее мама была наркоманкой, совершившая в конечном счете самоубийство. Но присутствие моего старого школьного друга, с которым я делился сигаретами в туалете средней школы, в одной из наших наиболее интенсивных песен, было очень странным. Я спросил Эксла об этом однажды, потому что не мог себе представить, что Мишель обрадуется обнародовании ее истории.
"Эй, Эксл", сказал я ему на репетиции после того, как мы пробежали песню,
"Ты не думаешь, что Мишель может обидеться?"
"Почему?" он сказал. "Все это чертовски круто".
"Верно, но я не знаю, будет ли круто, если ты скажешь все это. Разве ты не можешь немного изменить текст?"
"Нет", сказал он. "Это - правда. Даже если ей не понравится, я сделаю это, так или иначе".
Я ожидал худшего; даже при том, что нам не за что было предъявить иск, я боялся прихода Мишель. Я, по крайней мере, ожидал, что она будет ненавидеть песню и будет унижена таким поворотом событий. Я был очень, очень неправ: с момента, когда мы сыграли эту песню живьем до записи нашего альбома, Мишель любила внимание к себе. В то время это было лучшее, что могло с ней случиться. Но как многие из наших друзей, которые были вовлечены в темный круг Guns N’Roses, она вошла одним путем и вышла другим. Большинство из них оказывались в тюрьме или реабилитации или оба варианта (или еще хуже), но я счастлив сказать, что она среди тех, кто изменил свою жизнь вовремя. Большинство из наших друзей, в конечном счете, переехали в Миннеаполис... возможно, это имеет некоторое отношение к этому.
"Rocket Queen" была вдохновлена риффом, который я придумал еще во время нашей первой встречи с Даффом. У нее была одна из наиболее сложных аранжировок на нашем альбоме, главным образом, потому что мы должны были объединить рифф с более мелодичным пением Эксла. Песня о нашей общей подруге Барби (Barbie), которая уже в восемнадцать лет имела печально известную репутацию. Она была наркоманкой и королевой андеграунда в то время. Она впоследствии стала дамой, но Эксл был увлечен ею в то время. Я слышал, что она справилась и выжила после всех тех лет.

Я был обдолбан, и без сознания упал со стула, и проснулся на рассвете, лежа на полу.
Это случилось в период творчества и репетиций на Sunset and Gardner Hotel and Villas, когда я начал замечать в Стивене нечто другое. Он появлялся на репетиции немного гибким, будто выпил, но на самом деле он ничего не пил. Я действительно не мог понять, потому что его игра была прекрасна, так что я был заинтригован. Стивен назначал свидание девочке, которая жила по соседству с нами, улицей ниже от нашего места репетиции. Я начал ходить с ним каждую ночь после репетиций и обнаружил, что это довольно тяжелое зрелище: было похоже, будто время останавливалось, когда ты входил в дверь; все передвигалось очень, очень медленно.
Я познакомился с подругой Стива и ее соседкой по комнате, девочка была так убийственна, что разбила мне сердце. Соглашусь, я также думал, что она симпатичная, так что я начал встречаться с ней, и хотя знал, что она сидит на чем-то, но не знал на чем именно. Я приходил туда со Стивеном после репетиции и всю ночь вчетвером слушали «Goats Head Soup» Роллингов, и я наблюдал, как они засыпали на своих местах. Наконец до меня дошло, что героин мог быть катализатором для их расслабленного состояния. Во-первых, ни один из них не принимал героин при мне, так что я понял это намного позже. Но даже если бы они кололись, я не стал бы пробовать, потому что в тот момент у меня не было никакого желания. Я мало чего знал о героине, и то, что я видел, не вызывало у меня желание попробовать его вообще. Почему это случилось?
Соседка по комнате относилась к одной из тех бессмысленных лос-анджелесских историй: ей было восемнадцать или девятнадцать; богатая девочка, которая взяла деньги своей семьи и растранжирила их. В своем достаточно трахнутом состоянии она без конца жаловалась, что ее жизнь – говно и во всем виновата ее семья. Она предпочитала напиваться и жаловаться до тех пор, пока не примет чего-нибудь, затем она ловила кайф и дремала, это были ее ограниченные попытки исправить свою ситуацию. Именно такое представление и увидела ее мать, приехав без предупреждения ранним утром, и конечно я сделал ошибку, встревая со своим ужасным аргументом.
Я сказал немного, но ее мать была убеждена, что я был причиной такого состояния ее дочери. Правда - то, что я был единственным в этой ситуации без героина. Ее мать уехала в тот день, ненавидя меня и забыв про дочь, но, в конечном счете, она добилась успеха: девочка скоро исчезла. После этого подруга Стивена съехала, так что больше мы никогда не виделись.
Сначала я наблюдал, как Стивен и девочки делают это, и в итоге попробовал сам, все, что я знал о героине, были фильмы о вреде наркотиков, которые видел в школе, и кинолента «Французский связной» («The French Connection», 1971) о маниакальных попытках полицейского Попая (Popeye Doyle) остановить ввоз огромной партии французских наркотиков. В тот момент я понятия не имел, что все мои герои были на героине. Но скоро я это выяснил. Это вползало в мою жизнь как плющ по стене.
Вернемся в 1984 год, я с Иззи был в репетиционной студии Никки Бита (Nicky Beat), когда мы сначала курили крэк (chase the dragon), всасывая дым через соломинку с фольги, подогревая ее. Меня тошнило, и я вообще никакого кайфа не испытал. Я не достиг мгновенного воздействия наркотика, так что быстро потерял к нему интерес; хреновое самочувствие не казалось мне приятным времяпрепровождением. Иззи был крут; он мог курить и получать полное удовлетворение от этого.
Несколько месяцев спустя я впервые ширнулся; после этого я никогда не принимал наркотики, кроме как в вену. Я был просто обычным любителем дешевых острых ощущений; я хотел быстро, здесь и сейчас. Я никогда не достигал кайфа, кроме как через иглу. Раз я не мог, то и не пытался; это - трата наркотиков, трата время, и сознательное решение быть неэффективным. Я пытался найти правильный способ; древний цивилизованный метод курения крэка соответствует китайскому обычаю, но мне это не подходило. Китайцы были крутыми, спокойными, и сдержанными относительно героина, такое же отношение и к опиуму. Внутривенный метод был развит намного позже, на Западе, однажды люди начали использовать морфий для развлечения. Иглы требовались для мгновенного удовлетворения, и позднее именно это нужно было людям на улице. В Америке, во времена ковбоев Дикого Запада, этим занимались в основном женщины, нежели мужчины, все они использовали иглы, большинство из них проститутки и барменши.
Одна ночь реально может изменить твою жизнь, и это была ночь, изменившая меня. Я много об этом думал, и уверен, что вероятно все случилось прежде всего потому, что я выпил Джим Бима (Jim Beam-виски). Мы с Иззи были в квартире одной цыпочки. Я сидел за туалетным столиком в ее ванной; было очень тусклое освещение, очень по-наркомански. Она затянула мне руку, пронзила иглой, ввела наркотик... и волна охватила меня где-нибудь глубоко в животе. Я испытал огромное напряжение, и это было все, что я помнил. Я без сознания упал со стула, и проснулся на рассвете, лежа на полу. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что случилось: рядом со мной валялась бутылка Джим Бима, которую я выпил, и в тот момент я вообще забыл, что принимал героин.
Я просмотрел через дверной проем и увидел Иззи и девочку, спящих в кровати, и понял, что что-то здесь не так... по-другому. Я не был уверен, что именно, кроме факта, что это незнакомое чувство. Все было превосходно, потому что я был в отличном настроении. Когда Иззи и девочка проснулись, мы тусовались, и я был настолько доволен, настолько счастлив, и был со всем миром в согласии. Иззи чувствовал точно также.
Квартира девочки, в которой мы были, располагалась в Wilshire почти в центре Лос-Анджелеса и мы ушли от нее тем утром, ни о чем не беспокоясь. Будущее виделось нам светлым даже при том, что у нас не было никаких перспектив в то время. В момент пробуждения города мы бродили по Мэлроуз (Melrose) в центральном Голливуде, и мне в голову пришла прекрасная мысль, что мы должны навестить одну знакомую девочку. Она была действительно привлекательной девочкой, которая еще в школе (Fairfax High) была влюблена в меня без памяти. Хотя я не был с ней знаком очень хорошо, зато я действительно знал, что ее мама работала каждый день, так что мы приходили к ней, и тусовались, и слушали Битлз весь день. У нее была большая девчачья кровать с пушистым покрывалом, и солнечный свет проникал в ее комнату по-особенному; помещение было очень воздушным и белым и розовым и мягким.
Придя к ней, мы с Иззи расслабились и слушали музыку. Я любил песню "Dear Prudence." "Revolution" вместе с "Dear Prudence" (песни Битлз с альбома 1968 г) имели самое важное значение в мире. "Norwegian Wood" тоже была неплоха. Мы протусили там полдня, затем ушли. По пути домой, всякий раз, когда мы останавливались, я чувствовал, что это благостное состояние из-за героина. Я понял, что напряжение, испытанное мною, длится целый день.
Это - лучшая вещь, которую я когда-либо делал, сказал я сам себе. Такого у меня еще не было.
Мне было девятнадцать лет.

Наша репетиционная студия/наша с Экслом квартира была тем местом, куда группа отправлялась в сопровождении под утро. Туда мы шли после выступления независимо от клуба. Поскольку наша армия фанов росла, этот ритуал стал глупым мероприятием, которое могло закончиться плачевно, но мы участвовали в нем, так или иначе. Виллы (The Villas) располагались достаточно близко к деловому центру Голливуда, и поблизости по ночам не бродили проститутки и наркоманы — нашими соседями были фирмы, работающие с 9 до 17ч., за исключением Gardner Elementary School прямо позади нас, часы работы которой с 8 до 15. Нетрудно было для пятидесяти или больше человек веселиться всю ночь, ширяясь героином, куря марихуану, и разбивая бутылки об стену напротив, не опасаясь полиции. Вскоре эти события увеличились достаточно, чтобы заполнить наш гараж, переулок, и всю автостоянку рядом со зданием: люди с ликером в бумажных пакетах обнаруживались, участвуя в незаконных и противоправных действиях, меньше чем в пятидесяти ярдах от Бульвара Сансет в любое время ночи. Обычно на рассвете, когда детям пора было идти в школу, мы прекращали свою деятельность. К счастью не было никакого взаимодействия между нашей территорией и школой, хотя их детская площадка заканчивалась позади здания с нашей "студией".
Соседний гараж/место для репетиций использовала другая группа, и мы никак не могли запомнить их название... о, постойте, они назывались Wild. Диззи Рид (Dizzy Reed) был клавишником в той группе, и именно тогда он встретился и подружился с Экслом. Wild была типичной рок-группой однодневкой, которую я никогда не видел; я также никогда не обращал внимание на то, как они играли. Однако в действительности я тусовался с ними. Вся наша репетиционная территория определялась этими двумя группами, празднующими всю ночь, каждую ночь в тусклом городском районе.
Уровень распутства, с нашей стороны, по крайней мере, стал довольно возмутительным. Помню, как однажды после концерта я был в кровати с Иззи и одной девочкой. Мы менялись, занимаясь с ней сексом, но Иззи постоянно предохранялся, вытаскивая свой член и кончая на мою ногу, так как я лежал рядом с ней. Это определенно сбивало меля с толку. Я сел, посмотрел на него и сказал, "Эй! Иззи... чувак. Нам нужно больше места".
Всему есть предел, и когда все прекратилось, произошло это очень драматично. После одного частного концерта, как обычно, наши друзья и кто угодно из клуба вернулись в наш гараж, чтобы тусоваться до утра. Теперь, большинство девушек, кто тусовался на нашей аллее до шести-семи утра, были недалёкого ума (the sharpest pencils in the box); но этой ночью у одной из них совсем крыша поехала. Я смутно помню те события, но помню, что она занималась сексом с Экслом на чердаке. Под утро, когда, похоже, наркотики и выпивка закончились, она обезумела и сильно занервничала. Эксл велел ей уйти и попытался выставить ее. Я хотел исправить ситуацию, выпроводить ее спокойно, но не получилось.
Приблизительно неделю спустя, когда в гараже был Стивен, ворвались полицейские и все перевернули вверх дном. Они сломали кое-что из оборудования в поисках контрабанды и требовали связался с нами в любом случае; они угрожали Стивену арестом, если он не скажет им, где найти меня и Эксла, потому что нас обвиняли якобы в изнасиловании той девочки. Стивен связался с нами и предупредил нас, так что весь день мы провели вне дома. Я вернулся туда на следующий день; шел дождь, и было не по сезону холодно, и Иззи был уже там, бродя посреди беспорядка, оставленного полицейскими. Я был совершенно озадачен, потому что не делал ничего такого — я едва говорил с девочкой той ночью, не более.
Это была хреновая ситуация, так что я поразмыслил и сбежал; захватил несколько вещей и отправился укрываться со Стивеном в квартире его новой подруги Моники (Monica), жившей неподалеку. Моника была шведской порнозвездой, встречавшейся со Стивеном, и я мог не спрашивать лучшего места, чтобы отсидеться, потому что у нас был грандиозный секс втроем. Моника была великолепна, она реально была замечательной хозяйкой, плюс у нее был телефон, так что я был в состоянии получать новости о нашей юридической ситуации. Вообще, новости не были хорошими: на самом деле нас с Экслом обвинили в изнасиловании. Будущее выглядело мрачным, и карьера группы немедленно прекратилась. Родители девочки имели связи в LAPD (Los Angeles Police Department – полицейское управление Л.А.), и намеревались выдвинуть обвинения по максимуму. Эксл отправился в Orange County и скрывался у одной девочки несколько недель, в то время как я остался со Стивеном и Моникой. Из страха перед арестом мы не выступали и вели себя тихо. Правда в том, что Эксл на самом деле занимался сексом с девочкой, но это было согласовано и об изнасиловании не шло и речи. Что касается меня, то я даже не притронулся к ней! Когда спустя несколько недель мы пришли в себя, то имели дело с соответствующими органами.
Эксл вернулся в Лос-Анджелес, и двое из нас отправились к Вики Гамильтон и ее соседке по комнате, Дженнифер Перри (Jennifer Perry), и Вики наняла адвоката для нашего дела. Я уверен, что Вики сразу же пожалела, что приняла нас: Эксл и я заняли гостиную в ее странной квартире с одной спальней, и благодаря пустым бутылкам из-под ликера и бесконечному потоку людей, которые, казалось, тянулись за нами везде, куда бы мы ни пошли, за одну ночь мы превратили комнату в полный бардак. Эксл спал на кушетке, я спал на полу, и было похоже, что в гостиной взорвалась бомба. Кухня была гребаным стихийным бедствием; за неделю тарелки и мусор образовали кучу высотой полтора метра. К счастью я убедил свою экс-подругу Ивонну ненадолго присмотреть за моей змеей, Клайдом. Дело передали в суд, но в ходе расследования обвинения против меня были сняты. Эксл, однако, действительно должен был ответить на иск и оказаться перед судьей, но как только показания были даны, обвинения отклонили, и этим все закончилось.

Мы проиграли, казалось, что стерт год из нашей жизни из-за этого судебного инцидента, потому что до случившегося с каждым днем мы двигались вперед невероятными темпами. После того инцидента мы покинули наш гараж, и начали играть и продолжать работать над новыми песнями. Наши друзья Дэнни и Джо были все еще с нами; зеленый внедорожник Дэнни по-прежнему был нашим транспортом. Дэнни был замечательным парнем со стрижкой Джеймса Дина и выглядел очень круто, излучая уверенность. Помимо прочего мы с ним стали нарко-приятелями: как только я вмазывал, мы гоняли на его зеленом звере по всему Лос-Анджелесу в поисках героина.
Джо был нашим тур-администратором и техником моей гитары в то время, хотя он был довольно неприятным человеком: я помню выступление в Roxy, и одной из обязанностей Джо было принести мне слайд (slide-металлическая пластинка для прижимания гитарных струн) во время соло "Rocket Queen", но к моменту, когда он прицепил слайд на мой палец, соло было закончено. Я был так зол, что избил его за кулисами. Но после все простил, потому что Джо был надежным, преданным парнем, с которым любой захочет иметь дело. Джо всегда поддерживал нас в проблемных ситуациях, и подобную преданность нельзя купить.
Мы были непохожи на все остальные группы, играющие в стрип-клубах; нам вообще было наплевать на них. Однако у нас было в отличие от других групп молчаливое пренебрежение к Poison, потому что они были самой крутой местной группой в квартале и воплощением всего, что мы ненавидели в лос-анджелесской музыке. Мы планировали участвовать в нескольких концертах с ними в особых случаях, в начале нашей карьеры, но каждый раз что-то срывалось. Полагаю, один раз они не явились вообще, и мы были вынуждены сыграть оба сета, заменяя их, и в другой раз промоутер оттягивал концерт до последней минуты, потому что у них были какие-то проблемы.
Одним из наших незабываемых концертов той эпохи был фестиваль на открытом воздухе под названием Уличная Сцена (Street Scene), который проходил на шести или семи сценах в центре Лос-Анджелеса, занимая несколько городских кварталов. Это было наше первое выступление, и это был 1983 год (здесь Слэш явно путает, т.к. 8 ежегодная лос-анджелесская Уличная Сцена состоялась 28 сентября 1985 г-прим. Тимофеевой Л.), и мы, как предполагалось, открывали Fear, единственную лос-анджелесскую панк-группу, которая мне действительно была интересна. Мы приехали туда на внедорожнике Дэнни и разгружали свое оборудование на специальной парковке для групп, когда заметили толпу людей, бегущих в нашу сторону. Мы продолжали разгружаться, поскольку люди пробежали мимо нас с максимально возможной скоростью — мы понятия не имели почему. Как будто появилась Годзилла, или за ними бежал парень с дробовиком. Мы не могли понять, в чем проблема, пока наконец не приблизились к сцене, и выяснили, что никакой сцены нет; фаны Fear слишком буйствовали и разнесли ее прежде, чем группа вышла.
Наш менеджер, Вики, и я блуждали по этому огромному беспорядку в попытке впихнуть нас куда-нибудь в продолжающийся концерт. Мы переходили от сцены к сцене, говорили с организаторами, искали лазейку, пока не нашли одну – сыграть после Social Distortion. Это была не лучшая идея, выступать после любимой панк-группы, но в итоге оказалось, что это был один из самых больших концертов, которые мы играли.
Аудитория была сплошные панки и все еще кровожадные после выступления Social Distortion. Мы вышли и взорвались своим сетом, и в течение первых тридцати секунд, выступление было соревнованием по плевкам между нами и первыми пятью рядами: их гребаные фаны плевали в нас, так что мы просто плевали на них обратно. Это было весело и незабываемо отвратительно: помню, я перешел на сторону Иззи и стоял рядом с ним, обмениваясь плевками с толпой, проявляя характер группы, которой мы были. Мы были очень стойки, так что независимо от того, каковы были действия толпы, мы всегда все возвращали в нее. К концу нашего выступления эта отвратительная война силы воли превратилась в гребаную забаву. Мы закончили, все в зеленой слизи, и, учитывая, что было жарко, и без рубашки был не только я, мы начали вонять. Это не имело значения, я был невозмутим: в тот момент энергия переполняла нас.
После нашего выступления Уличная Сцена была незабываема, к тому же совсем иного уровня. Эта последовательность групп предполагала, что мы открываем Poison, которые возглавляли одну из главных сцен. Это обещало быть нашим самым большим высококлассным концертом, и мы были готовы послать Poison со сцены. В конце нам даже ничего не пришлось делать: мы просто играли, и все спятили, карабкаясь по лесам и возбужденно двигая сцену взад-вперед. К тому времени, когда мы закончили, начальники пожарной охраны решили закрыть площадь. Я помню, что Poison появились внезапно во всем своем блеске, готовые начать, но не смогли. Я был весьма рад видеть их всех при полном наряде на сцене, неготовой к выступлению.

Так….возвращаясь к героину. Неделю после того дня, который мы с Иззи провели в той розовой спальне девочки их школы Fairfax High, я совершенствовал новый интерес. И я был полон решимости наслаждаться фазой медового месяца.
Ивонна была единственной, кто выразил реальное беспокойство о моем состоянии в тот момент, потому что она была совсем из другого мира. С ее точки зрения, нетрудно было заметить, что я стоял на краю пропасти. Наши отношения прекратились на некоторое время, но она позвонила мне однажды и предложила встретиться за ланчем у Мела на Сансет (at Mel's on Sunset). Я могу сказать, что она подозрительно себя вела; как только мы сели, она начала вкрадчиво спрашивать, пытаясь выяснить, где я был, в чем дело, с кем я тусовался, что я делал. Группа была уже известна, но в ее уме мы были все еще небольшой лос-анджелесской группой клуба — она не видела то, что я видел вообще. В то же самое время, Ивонна знала меня очень хорошо, и она знала, каким я был честолюбивым, так что уверен, что она знала о моих планах. Но она не могла указать, почему я был сам не свой – и что ответ был очевиден, но я не собирался говорить ей.
Помню, она высадила меня на углу Кларк и Сансет (оn the corner of Clark and Sunset) и проводила до квартиры Вики, где я все еще спал на полу. Я не оборачивался, но чувствовал, что она смотрела на меня; я чувствовал, что ей кое-что известно. Приблизительно через неделю или позже она позвонила мне туда. Она сказала, что это важно, что ее дедушка умер, и она очень расстроена, что ей надо увидеть меня. Она попросила, чтобы я тут же приехал. Будучи сострадательным бывшим другом, я долго не думал — она заехала за мной и мы отправились к ее дому, все время разговаривая о покойном. Когда мы доехали, было примерно около шести вечера, и мы вошли в ее спальню. Я как обычно плюхнулся на угол ее кровати, просто смотрел телевизор и отвечал на ее реплики. Внезапно раздался дверной звонок. "Это - вероятно моя мама", сказала она, и вышла из комнаты.
Прошло минут десять, прежде чем дверь снова открылась. В тот момент я увидел двух людей, которых не видел в этой комнате лет десять: моих родителей. Я обалдел.
Вошла Ивонна и начала кормить моих родителей своей интерпретацией того, что со мной происходит, слишком драматизируя; она был похожа на оратора из фильмов о вреде наркотиков, которые я видел в школе, или, по крайней мере, на главного персонажа специальных школьных историй, лучший друг которого выходит из под контроля. Мои родители слушали и при этом смотрели на меня, вникая в происходящее. У меня два самых либеральных родителя в мире, поэтому они не раз видели, что что-то не так - я напрягся и сразу приподнялся — они думали, что со мной все в порядке.
"Так", сказал мой папа, глядя мне в глаза, "это на самом деле правда? Ты принимаешь героин, как утверждает здесь Ивонна?"
Я не ответил ни да, ни нет. Я был напряжен, но скрывал это как только мог, потому что не было никаких явных доказательств обвинений Ивонны – я сожалел о случившемся.
"Как приятно видеть вас вдвоем в этой комнате, ребята", сказал я, усмехаясь. "Прошло столько времени".
Я подошел и поцеловал маму, и в это момент общее настроение поменялось. Внезапно Ивонна решила поменять стратегию и воссоединить семью. Я чувствовал, что она злилась, как и мои родители, и мне потребовалось следующие полчаса, чтобы переубедить их. Я соблюдал приличия, пока они были там, но через минуту после их ухода я потребовал, чтобы Ивонна отвезла меня домой. На полпути я передумал; попросил, чтобы она высадила меня возле Whisky. Я молчал всю дорогу. Несмотря на то, что я знал, она желала мне добра, мы снова не общались друг с другом долгое время.

Этот период был довольно интенсивным, так как мы сделали себе имя, одолели грязь сомнительных личностей, твердо встав на ноги, чтобы стать лучшей группой. В конечном счете, мы нашли кое кого, мы могли рассчитывать на некую Бриджит (Bridget), которая была похожа на Вики Хамильтон, но с незначительной состоятельностью. Бриджит хотела заключить с нами контракт, но мы никогда ни с кем не подписывались, так что она просто «работала с нами». Бриджит управляла группой под названием Jetboy из Сан-Франциско, они были довольно популярны в клубных кругах, так что мы арендовали фургон и ездили с ними, открывая их выступления. Мы останавливались в их доме на нескольких дней и создавали впечатление действующей группы, с квартирой и настоящим тур-администратором. Они играли концерты постоянно, и хотя мы особо не вникали, мы уважали их профессионализм.
Самый крутой парень в группе, безусловно, был их басист, Тодд Крю (Todd Crew), ставший одним из моих лучших друзей и другом группы в течение многих лет, к великому огорчению его коллег. У Тодда был отличный стиль: он был ростом почти шесть футов (более двух метров), с длинными беспорядочно торчащими каштановыми волосами. На его лице было постоянное выражение озабоченности, обе руки полностью покрыты татуировками, и он всегда носил различные кожаные жилеты, дырявые синие джинсы, заправленные в потрепанные ковбойские сапоги, и постоянно с сигаретой во рту. Тодд выделялся из своей группы, потому что он был классическим рокенрольщиком, в то время как остальные в Jetboys были типичными глэм-позерами. У певца был зеленый ирокез, хотя, благодаря этому они не были так явно похожими на Poison.
Это было великое путешествие для нас; у нас был замечательный концерт в клубе под названием Stone, а сосед по комнате Тодда был коллекционером рептилий, так что я был всецело увлечен. Я действительно завидовал его коллекции: у него были змеи, группа экзотических ящериц - варанов, и множество крокодилов. В той поездке мы увидели все, что было возможно, и поняли, что это нам доступно. Возвращение домой был также незабываемо. Мы в нашем арендованном фургоне, пили и играли на акустических гитарах в своем арендованном фургоне, когда я набренчал вступление к тому, что стало потом «Paradise City». Дафф и Иззи подхватили мотив и начали его играть, в то время как я придумал изменения аккорда. Я начал напевать мелодию и многократно проигрывать ее. Тогда вступил Эксл.
"Заберите меня в райский город..."
Я продолжал играть и наспех сымпровизировал лирику.
"Где зеленая трава и симпатичные девчонки”, пел я. Мне казалось это веселым.
"Заберите меня в райский город", снова запел Эксл.
"Где толстые девочки с большими сиськами!" кричал я.
"Возьмите... меня... домой!" пел Эксл.
Было решено, что «зеленая трава» звучит немного лучше, и хотя я предпочитал свой вариант «с большими сиськами», меня отвергли. Я подробно изложил основную структуру песни, так как все импровизировали с лирикой по очереди, как будто мы отправлялись автобусом к летнему рок-н-ролльному лагерю, что, по моему мнению, так и было, учитывая показавшиеся горизонты Лос-Анджелеса. После того, как справились с припевом, я вступил с большим тяжелым риффом, приведя песню к логическому завершению. И в это мгновение "Paradise City" стала моей любимой песней Guns N’Roses. Так необычно счастливо и весело, насколько всё это применимо к "Guns N' Roses", это явно двинулось по тому пути; и это был своего рода определённый опыт.

Наш новый менеджер Бриджит помогла нам c успехом перейти на следующий уровень, по крайней мере, в пределах границ лос-анджелесских клубов. Тот концерт в Сан-Франциско, помог вызвать немного слухов, потому что факт, что мы умели играть, начал быстро распространяться; у нас появились фаны. Позже мы могли придирчиво выбирать концерты, потому времена маленьких выступлений прошли. О нашей группе стали говорить в Лос-Анджелесе, в то же время появился интерес от лейблов. Слухи распространялись так быстро, когда Том Зутот (Tom Zutaut) из звукозаписывающей студии Геффен (Geffen Records) впервые увидел нашу игру в Трубадуре, он преднамеренно уехал после двух песен, говоря любому из A&R, встречавшемуся на пути, что мы молокососы, потому что он намеревался подписать нас немедленно.
Том стал легендой после подписания Motley Crue - он был парнем, отслеживающим весь репертуар в индустрии, потому что благодаря своему инстинкту он находил обычно золото в грязи Сансет. В то время мы играли в Трубадуре, Том прошел за кулисы и представился, и я помню, вся группа думала, что он был единственным агентом по репертуару A&R из всех, кто заслужил нашего уважения, потому что его заслуги говорили сами за себя. Его энтузиазм был настолько реален; он сказал нам, что мы были лучшей группой со времен AC/DC, и когда он говорил о нашей музыке, было видно, что он искренне относился к песням, чем кто-либо. За все время у нас были взлеты и падения, но Том все еще знает, как меня привлечь; ему достаточно сказать: "я не видел рок-группу круче с тех пор, как впервые увидел твоих парней". Было кое-что особо искреннее в Томе той ночью в раздевалке, и хотя мы в тот момент ничего ему не сказали, у нас не было никакого намерения заключать контракт с кем-либо еще.
Том пытался обмануть конкуренцию, но не получилось; слухи о том, что он заинтересовался нами, распространялись повсюду, и внезапно другие лейблы в городе пытались связаться с нами. Бриджит была отчасти все еще нашим менеджером, но так как у Вики Хамильтон было намного больше связей в Л.А., все представители A&R звонили ей, ища с нами встречи. И этого было достаточно, чтобы возобновить наши отношения с Вики.
Это было замечательное время: мы наслаждались множеством бесплатных обедов, напитками, и всем остальным, что мы могли получить от крупных лейблов перед подписанием. В течение следующих двух месяцев за нами ухаживали Chrysalis, Elektra, Warner Bros., и несколько других компаний. Мы ездили в эти хорошие рестораны и заказывали эти экстравагантные фирменные обеды, затем сидели там и просто играли в игру. Единственная вещь, о которой мы могли договориться, наше обязательство о повторной встрече на обед, чтобы обсудить вещи далее прежде, чем мы согласимся на что-либо.
Прошло много дней, прежде чем мы решили снизойти до встречи с Дэвидом Геффеном (David Geffen) и Эдом Розенблаттом (Ed Rosenblatt) и подписаться с Геффен Рекордс. Все время наших переговоров я сидел и смотрел на Дэвида, которого не видел с тех пор, как мне было лет восемь, вспоминая те времена, когда я ходил взад вперед по его офису с моим папой, закончившим свой арт-проект, и задавался вопросом, имеет ли Дэвид какое-либо представление, кто я такой. Конечно же, он не вспомнил меня, как позже выяснила моя мама. Я улучил момент, чтобы посетить ванную в Geffen, стены которой, как я помнил со времен своего детства, были коллажом хиппи, очень мило сделанном в стиле шестидесятых, с иллюстрациями старых рок-журналов. Я был счастлив увидеть, что ничего не изменилось.
Переговоры были быстрыми: мы потребовали шестизначную сумму, что, между прочим, было неслыханной наглостью для нового, неизвестного артиста в 1986 году. Они согласились; Вики Гамильтон была исполняющей обязанности нашего управляющего, так что она свела нас с Питером Патерно (Peter Paterno), который стал поверенным группы. Питер составил наши контракты и дело было сделано.
Так Guns N’Roses были наконец подписаны, но как только это случилось, наш новый лейбл не хотел, чтобы мы играли концерты дальше. Они хотели, чтобы мы залегли на дно, окружили себя тайной, и привели наш бизнес в порядок: они настояли, чтобы мы нашли реального менеджера, и продюсера, и сосредоточились на записи альбома. Они хотели, чтобы мы жили за счет аванса и не отвлекались на еженедельные выступления, пока не предпримем необходимые следующие шаги. Они не понимали то, что знал любой из нас, регулировать нашу свободу при помощи денежных ресурсов было плохой идеей; они были санкционированием степени свободы, с чем мы не были знакомы. Из всех нас я больше всех опасался отсутствия любых концертов. Мы просто собирались бездельничать, прожигая тысячу долларов? Это не могло хорошо закончиться. Пятеро из нас решительно намеревались распорядиться бюджетом, который обнаружился в наших карманах тем утром; с нашим авансом в руках и звукозаписывающим лейблом за нашей спиной, все было возможно. Оглядываясь назад снова и снова, мы все понимали, что худшее, что случалось с этой группой, это безделье и безденежье.

Перевод Тимофеевой Людмилы, февраль 2009 г.

Часть 1

Беспокойство – это периодический катализатор; оно может заставить тебя действовать или уговорить сдаться, а иногда может сделать выбор за тебя. Моя беспокойная натура, из-за которой я и получил свое прозвище, позволила найти себя в последующих переживаниях, последующих выступлениях, а также позволяет быть на вершине так долго, сколько я себя помню. Но это не та вещь, которая занимает все выходные.
До того, как Ганзы подписали первый контракт, у меня не было работы и я жил в заблеванном гараже, прекрасном, как южно-американская тюрьма. Вся моя энергия день за днем уходила на обеспечение существования и работу на раскрутку группы, выступавшей всего лишь однажды. Когда Ганзы подписали контракт, мне не приходилось заботиться о деньгах, еде или жилье. Такое незначительное восприятие стабильности было мне чуждо, я не заботился о приобретении каких-либо атрибутов нормальной жизни, поэтому все проклинал, когда пытался казаться состоятельным.
По контракту нам обещали что-то около $250 000, а наш аванс составлял почти $37 000, из которых мне причиталось примерно $7 500. Я перевел их в дорожные чеки American Express, которые, благодаря проблемам с Налоговым управлением США, хранил в правом переднем кармане джинсов. У меня был выбор: копить деньги или тратить их на необходимые вещи, но я не купил себе новую гитару или что-то еще. Все, что мне заплатили, я потратил на героин. Каждый из нас прошел через это прежде чем мы поняли, чем хотим заниматься на самом деле. В то время, когда нам было необходимо убежать от наших инстинктов, такого не было: когда мы собирались кого-нибудь отчитать, все то же беспокойство, поддерживающее наш успех, угрожало разрушить все вокруг.

В нашем лагере всем было понятно, что на этом этапе Вики Гамильтон (Vicky Hamilton) не собиралась становиться менеджером одной нашей операции. То было время для создания настоящей команды: Джо (Joe) был свободным техником, а Дэни (Danny) – нарко-приятелем (с которым я продолжал тусоваться в том же объеме в течение нескольких лет), но должность менеджера оставалась вакантной. Мы не были рады переменам, но нам пришлось их принять. Это было окончанием эпохи; мы больше не были оборванцами без гроша в кармане, теперь мы были оборванцами с корпоративной поддержкой.
Том Зутот (Tom Zutaut) организовал несколько встреч с потенциальными менеджерами, первыми из которых были Клифф Бернштайн (Cliff Bernstein) и Питер Менш (Peter Mensch) из Q Prime, менеджеры Metallica, Def Leppard и других, в том числе и современных, артистов. Я пришел в офис Тома, но они опаздывали, поэтому, ожидая их, я уснул в кресле Тома. Не уверен, проснулся ли я к записи или нет. Все, что я помню – это то, что встреча прошла ужасно.
“У Guns N’Roses нет даже музыкального звучания, чтобы быть группой, которую мы могли бы представлять», - кажется так сказал кто-то из них.
Ошарашенный этим, я сел. «Да?» - промямлил я.
В общем, я безропотно принял оскорбление, потому что на самом деле проявил покорность и это был конец всему. Я не мог ничего сказать, но мое лицо выражало презрение или по крайней мере немного скептического смущения
«Ты знаешь, какие соло ты играешь?», - спросил другой.
«Конечно», - промямлил я.
«Они звучат для меня как шум, а если ты слышал Metallica, то вот они играют очень мелодично».
«Ладно», - сказал я. «Что ты еще скажешь, Джек?» - подумал я про себя.
Том постоянно делал все возможное, чтобы разрядить обстановку, соглашаясь с комментариями, полагая, что лучше согласиться, чем ссориться.
«Ну, парни, на демо-версии музыка плохо представлена», - сказал он. «Вам надо услышать песни в должной обработке».
Том, как и я, отлично знал, что на демо музыка представлена наилучшим образом – те ребята, как и многие другие, даже не слушали ее. Конечно, они упустили ее и сожалели об этом. Все, кому Том представлял нас, в то время прошли мимо, а потом жалели об этом – в конце концов, таких набралось немало.
В то время Иззи продолжал жить в своей прежней квартире, а Дафф стал жить со своей венгерской подружкой, Катериной (на которой он позже женился) в квартире на Голливудском Бульваре (Hollywood Boulevard), случайно оказавшись соседом Слая Стоуна (Sly Stone). Можно сказать, что у них с Даффом сложились сложные соседские отношения: обычно Слай без приглашения заваливался к Даффу домой, чтобы покурить в одиночку фенциклидин, крэк или их оба сразу, в ванной Даффа, а потом сразу же уходил. Это не укладывалось в наших гребаных умах. Вероятно, он всегда так делал, но многие из нас не замечали этого, потому что мы никогда по-настоящему не тусовались дома у Даффа – его подружке не нравилось, когда в гостиной сидела толпа разных чуваков. Но я обычно встречался с Даффом до репетиции, поэтому был единственным свидетелем того безобразия.
Раздался стук в дверь, Дафф открыл, на пороге стоял Слай.
«Привет, чувак», - пробормотал он, так как никогда не мог запомнить имени Даффа. «Ты не возражаешь, если я воспользуюсь твоей ванной?»
«Да, конечно», - сказал Дафф.
А потом было вот что. Дафф рассказал, что Слай может пробыть там от нескольких минут до нескольких часов.
Дафф познакомился с ним и с Вестом Аркином (West Arkeen) в то время, когда он жил в том небоскребе. Насколько я знаю, это единственное место его относительно регулярного жительства после раздолбанного El Camino. Думаю, в то время он парковался во дворе дома Даффа, поэтому жил в пристройке этого небоскреба. Дафф познакомил меня с ним, а потом он стал другом группы, причем поначалу он больше дружил с Экслом, чем со мной или кем-то еще из нас. В то время я особенно настороженно относился к встречам с новыми людьми, потому что всевозможные подонки начали крутиться вокруг нас, вот и был недружелюбен по отношению к новичкам. Для меня очень многое значит довериться кому-нибудь, поэтому я подружился с Вестом только спустя некоторое время.
Вест был гитаристом из Сан-Диего и королем всех вечеринок, он стал более опытным музыкантом по сравнению с его друзьями по группе: он даже был соавтором нескольких наших песен. Например, “It’s So Easy” и “Yesterdays” написали они с Даффом, а “Bad Obsession” и “The Garden” – с Экслом. Дафф и Вест вместе тусовались и писали песни, иногда к ним присоединялся и я, но отношения между Вестом и Экслом стали очень натянутыми. Добавлю, что, работая с Ганзами, он также был соавтором текстов песен сольных проектов Даффа и Иззи, а каждый из нас в конце 90-х внес вклад в его проект The Outpatience, незадолго до того, как он умер от передозировки.
Вест любил выпить и хорошо провести время, поэтому нам с ним было легко. Он принадлежал к тому типу людей, которые сохраняют свою натуру, наполняя ее собственным бытием, и даже если вы ему не нравитесь, он все равно хорошо обращается с вами; возможно, поэтому, в конце концов, он меня переиграл. К счастью или к горю, но Вест подсадил нас на то, что раньше называлось спидами (speed), а сейчас – метамфетамином. Спиды были его коньком, у него всегда было много этой дряни, потому что ее ему привозили напрямую из Сан-Диего, и все его знакомые подсаживались на нее.
В конце концов, он накопил денег, чтобы вскладчину снимать прелестный домик на Голливудских Холмах, который состоял из трех домов и современной террасы, укрытой в деревьях. Он жил вместе с «Лаури» (“Laurie”) и «Патрисией» (“Patricia”), двумя наркоманками, которые были весьма привлекательными, когда не были под кайфом. Иногда Лаури находила работу в киноиндустрии и водила отличный джип Suzuki, в то время как Патрисия никогда в жизни даже не искала работу, но всегда выглядела обеспеченной деньгами. Я никогда не забивал голову тем, как им удается сохранять внешние признаки нормальной жизни с домом, счетом в банке и всем остальным – они всегда были несдержанными из-за употребления спидов. Тогда я очень мало знал о спидах.
Обычно я принимал наркотики везде, где только мог, но с тех пор как Вест стал для нас близким, не мог понять только одной вещи, а именно: откуда у него появлялись деньги. Несмотря на то, что он сводил нас с ума, он стал единственным настоящим другом нашей группы во всем мире. Он был единственным, к кому каждый из нас мог обратиться, если нам что-нибудь требовалось; в течение многих лет он оставался единственным, кому мы могли доверять.

Как только мы получили аванс, мы подумали о коллективном решении одной практической проблемы: аренде квартиры. Нам отказали почти все агентства недвижимости, в которые мы обращались, потому что мы не могли уплатить хороший залог – или заплатить полностью. Наконец, мы нашли подходящее место на юго-восточном углу La Cienega и Fountain; квартиру на первом этаже с двумя спальнями и двумя ванными комнатами. Мы хотели создать там домашнюю обстановку, поэтому арендовали немного мебели – две кровати и кухонный гарнитур. Мы дополнили декор диваном, который нашли на аллее за домом, и телевизором, который мама Стивена подарила нашей компании. А еще она готовила нам еду, когда мы только переехали туда. Это было время, когда у нас всегда была еда – возможно, так продолжалось около недели, и если бы вы открыли наш холодильник, то поняли бы, что здесь живут люди.
Стив и Иззи жили в одной комнате, а Эксл и я – в другой, эта квартира до сих пор находится там; я постоянно проезжаю мимо нее, мимо огромного небоскребе с большим, возвышающимся над перекрестком, окном на первом этаже. Когда мы только сняли ее, Иззи продолжал жить со своей подругой Дейзи (Dezi) на Orange Avenue, а Дафф с Катериной – на Голливудском Бульваре, но общие интересы вынудили Иззи большую часть своего времени проводить в нашей съемной квартире. После нескольких домашних размолвок он полностью переехал к нам.
Для меня наша квартира была самой лучшей; я даже смог забрать своего удава Клайда (Clyde) от Ивонны. К сожалению, переезд из нашего гаража в определенно лучшую квартиру не оградил нас от неуплаты; нас выселили через три месяца, за которые мы заплатили – мы никогда не сохраняли свои банковские счета. Они не работали так, как планировалось, но тем не менее, находясь в этом месте, мы, в большей или меньшей степени стали организованной группой.
Все было замечательно до тех пор, пока, как я уже сказал, нас не выселили. У нас было мало денег, поэтому я старался быть экономным, закупаясь в вонючих магазинчиках, растягивая продукты на как можно долгое время. Но несмотря на мои старания, наша квартира превратилась в публичный дом: мы шатались по всему Восточному Лос-Анджелесу и это было похоже на бесконечный уличный праздник. Однажды ночью пришел Марк Мансфилд (Mark Mansfield) и независимо друг от друга мы стали наркоманами, так что встреча была великолепной. Он работал с техасской группой Tex и the Horseheads, которые также полностью находились под влиянием наркотиков, поэтому мы все тусовались в нашей квартире. До этого я употреблял наркотики, чтобы успевать быть и здесь, и там, но так не могло продолжаться вечно. Конечно, в то время, у меня были деньги на повседневные нужды, я был влюблен в наркотики, даже в те, которых не знал, и меня не заботило, как они действовали на мой организм.
Лейбл снял для нас помещение для репетиций в Dean Chamberlain в Голливуде, где успешно репетировали Jane’s Addiction. Мы приезжали туда каждый день в два – три часа дня и играли около четырех часов. Это была маленькая комнатка, восемь на двадцать футов (около 2,4 на 6 м – прим. Nusha), очень узкая и длинная, освещаемая противными яркими, больничными, люминесцентными лампочками. В основном оно напоминало репетиции в 7-Eleven.
По иронии судьбы, первой песней, над которой мы там работали, была “Mr. Brownstone”, песня, сочиненная под действием назойливого света. Как-то ночью Иззи со своей девушкой Дейзи сидели у себя дома, когда мы пришли к ним. У них был небольшой кухонный гарнитур, на котором мы сидели и готовили какую-то еду, а потом мы начали джемовать. Мы, как и все наркоманы, жаловались на наших дилеров, на свою долбанную наркоманскую жизнь, и в это время родилась песня. Вообще, она описывает один день из жизни каждого из нас в то время. У Иззи была крутая идея, он придумал рифф, а мы начали сочинять текст. Дейзи считает себя соавтором песни, поэтому ее имя указано на пластинке, а, может быть, оно случайно там оказалось. Когда мы полностью сочинили ее, мы написали слова на пакете для бутербродов. Потом мы пошли в квартиру на Fountain и сыграли ее Экслу, а он переписал текст, не дожидаясь того, как вся группа поработает над ним на следующей репетиции. Обычно Эксл из простенькой мелодии Иззи делал нечто фантастическое; эта песня – один из многочисленных примеров.
Том Зутот энергично искал нам продюсера, чтобы направить нас на путь записи – а он знал, каким длинным мог быть этот путь. Первым кандидатом, которого он к нам привел, был Том Верман (Tom Werman); черт возьми, он был большим знатоком в этом деле. Совсем недавно Верман продюсировал Shout at the Devil у Motley Crue, распроданный несколькими миллионами в 1985 году, а до этого он сделал себе имя, продюсируя Cheap Trick, Теда Ньюджента (Ted Nugent) и Молли Хатчер (Molly Hatcher). Верман продолжал работать с Poison, Twisted Sister, L. A. Guns, Stryper, Krokus и Dokken – в основном он интересовался металлом 80-х.
Но он не взялся за нас. Мы никогда не могли вовремя прийти на встречу с ним. Поэтому он пришел к нам на репетиционную базу в тот момент, когда мы играли “Mr. Brownstone” так громко, как будто бы взлетал реактивный самолет. У нас с Иззи были фирменные усилители Mesa Boogie, а я играл на новой гитаре: это был Лес Пол, принадлежавший Стиву Хантеру (Steve Hunter), блюзовому гитаристу семидесятых. Я обменял на него свой DC Rich в магазине Альберта и Гоуи Хаберманов (Albert and Howie Huberman’s place) Guitars R Us. Этот магазин был спасением для всех музыкантов Лос-Анджелесса, не имевших возможности ходить в Guitar Center; он был ломбардом музыкантов. Там я избавлялся от всего своего старого барахла и покупал новые инструменты. Или, когда заканчивались деньги, я закладывал инструменты для того, чтобы получить наличные на очередную дозу.
В любом случае, когда неожиданно вошел Верман мы играли “Mr. Brownstone” очень громко и грубо. Он пришел вместе с помощником, остановился в дверном проеме, потом развернулся и ушел. Мы закончили песню, я подошел к двери и увидел, что они ушли, причем на улице уже никого не было.
Я сказал остальным: «Подозреваю, мы играли чересчур громко».
Мы не придали этому значения, и я бездельничал, потому что думал, что мы звучим превосходно. Позже я привык к тому, что люди не понимают всего этого.

ГАНЗЫ ОТНОСИЛИСЬ К ТОМУ ТИПУ ЗАПУТАВШИХСЯ ОБОЛТУСОВ, КОТОРЫЕ ПРЕУСПЕВАЮТ ВО ВСЯКИХ ПЕРЕДЕЛКАХ, ПОДОБНЫХ ЭТОЙ.

Самой известной фигурой, рассматривающей возможность работать с нами, был Пол Стенли (Paul Stanley) из Kiss, который подыскивал стоящую группу, чтобы побывать за микшером. Меня, Иззи и Даффа это не волновало; мы говорили Зутоту, понятия не имеем, что может привести Пола Стенли к соглашению.Стивен, разумеется, был за него – Kiss были его героями, поэтому мы решили доставить Стивену удовольствие и согласились на встречу. Процесс начался с приезда Пола в нашу квартиру с целью «обсуждения музыки». В то время героин стал предметом нашей повседневной жизни, поэтому когда приехал Пол, мы с Иззи делали все возможное, чтобы только не отключиться; с трудом разлепляя глаза, но это было незаметно...или нам это только казалось. Мы с Иззи расположились на диване, а так как в гостиной у нас не было кресла, Пол сел на пол рядом со Стивеном и Экслом.
«В первую очередь», - сказал он, - «я хочу переписать “Welcome to the Jungle”». Как говорил Пол, у песни был хороший потенциал, но отсутствовала забойная структура. Чего ей не хватало, так это более запоминающегося припева, более мелодичного пения, больше эпичности – короче говоря, всего того, что есть в песнях Kiss.
«Ух» - проворчал я сквозь зубы. Поскольку я был заинтересован в прекращении наших отношений. Он был образцом парня, имеющего классную одежду, трофейную жену и крутую машину, спустившегося до нашего уровня, чтобы объяснить нам, что надо делать. Я недружелюбно относился к такому.
Конечно, Пол был настойчив. Довольно скоро мы встретились с ним снова, когда выступали на шоу, организованном Geffen. Конечно, Том о нем договорился, потому что мы должны были отыграть концерт, но, конечно, это был концерт только «для своих». Он проходил в Gazzari’s (сегодня это Key Club), где мы ни разу не выступали, потому что это место очень сильно отличается от всех, где мы бывали. Оно было слишком глэмовым и ярким, потому что его владелец, Билл Газзари (Bill Gazzary), по внутренней радиосвязи объявлял своим противным голосом с акцентом Восточного Побережья: «Во всех моих группах должны быть смазливые ребятки! Если они не будут такими, то не будут выступать на моей сцене». Gazzari’s был таким местом, где мог сформироваться настоящий глэм-метал. Разумеется, мы даже не пытались стать смазливыми. Кроме этого выступления я был там всего один раз – на концерте Hollywood Rose.
Само собой, Пол Стенли пришел на то шоу, причем он замучил инженера по звуку тем, чтобы пройти к человеку за пультом и контролировать настройку звука. Узнав об этом спустя время, я сжимался от мысли, что Пол Стэнли микшировал GN’R - в Gazzari’s.На самом деле, насколько шаблонно мы тогда звучали? Помню, нам за это заплатили, а когда мы подсчитывали и делили наши деньги, то Иззи сказал: «Я пойду в полицию!» Все, что меня заботило в то время, и чем я мог заниматься- так это свалить оттуда, чтобы встретиться со своим другом-дилером.
Пол хотел во чтобы то ни стало заполучить нас, поэтому настоял на посещении нашего следующего выступления, которое, как мы потом узнали, должно было показать ему кем мы были на самом деле и что бы он получил как продюсер. Концерт состоялся через неделю, в Raji’s, подвале, в зале двадцать на двадцать футов (около 6 на 6 метров – прим. Nusha), вонявшем пивом и мочой, с постоянно жужжащими, как раскаленная докрасна старая консоль, лампами. Сцена была около фута (примерно 0,3 м - прим. Nusha) в высоту и располагалась у самой отдаленной от входа стены; а туалеты были отвратительнее CBGB (Country, Blue Grass & Blues). Другими словами, это было нормальное место жительства Guns N’Roses. Думаю, что Пол собирался испытать нас, но после всего этого он понял, с чего мы начинали и откуда пришли. Он хотел «погулять» на нашей «улице», потому что позже он и Kiss выступали в подобных подвалах. У него были благие цели, но я не мог ему помочь, потому что он очень быстро понял, что он не видел ничего подобного тому, откуда мы пришли. Ганзы относились к тому типу запутавшихся оболтусов, которые преуспевают во всяких переделках, подобных этой.
То шоу было чертовски замечательным: грязным, мутным, вульгарным и близким к хаосу, таким, какими Ганзы были в моем сознании. Это были самые настоящие Ганзы, хотя бы потому, что перед концертом я вколол себе хорошую дозу героина, смешав ее с ликером, и был довольно пьян, чем вызвал неимоверную тошноту, поэтому каждые пять минут отворачивался и блевал за усилители. У меня был новый гитарный техник, Джейсон (Jason), и ему приходилось постоянно отпрыгивать, чтобы не быть забрызганным. Невыносимая жара усугубляла сложившуюся ситуацию. Концерт был очень буйным, среди зрителей было полно твердолобых неуправляемых тупиц, поэтому Эксл закончил выступление дракой с парочкой таких ребят из первого ряда – кажется, он врезал одному из них по голове опорой микрофонной стойки. Концерт был гребаным беспорядком; слишком много энергии скопилось в перегретом зале. Черт возьми, он внушал страх. Фотографии с этого концерта мы разместили на внутреннем развороте буклета к Appetite for Destruction.
Не могу себе представить, где он находился во время концерта, но Пол Стенли появился как только мы закончили играть, с белокурой красоткой (то ли подругой, то ли женой), в оджде, стоящей больше, чем магазин в соседнем здании. Это была раздевалка в Raji’s; точнее, коридор между кулисами и входной дверью, перед которой было несколько ступенек, где после того, как мы начали играть, расположилась наша открывающая группа. Пол со своей подругой (или женой) не заходили в комнату, но все время пытались присесть куда-нибудь рядом с нами. Мы были потными и грубыми, а после того, как меня восемь раз стошнило на сцене, я делал все возможное, чтобы не сойти с ума, когда Пол сказал мне, обнимая свою даму Ивану Трамп (Ivana Trump), : «Хммм, что ж, это было интересно».
На следующий день мы организовали официальную встречу: я сказал Тому, что Пол должен знать, о том, что мы собираемся продолжить поиски продюсера, и спасибо ему за помощь. Впоследствии я сожалел об этом, пересказывая эту историю L. A. Weekly с чересчур завышенным отношением к Полу (не совсем нравится, но не могу подобрать другие слова). Я не хотел никого обидеть, я был полностью убежден в том, что мы идем нужным путем, а все, кто указывают нам на наши ошибки, - заблуждаются. Я даже не помню о публичном оскорблении Пола, поэтому, без каких-либо угрызений совести позвонил ему через месяц или два, с просьбой о содействии достать хоть какие-нибудь студийные инструменты, благодаря спонсированию BC Rich.
«Привет, Пол, это Слэш», - сказал я ему. «Я не займу у тебя много времени. Как дела?»
«У меня все хорошо», - ответил он.
«Послушай, я знаю, у тебя есть связи в BC Rich. Как думаешь, сможешь достать мне несколько гитар?»
«Да, я без проблем мог бы сделать это», - сказал он, а потом...замолчал. «Но я не хочу. Позволь дать тебе совет: думай перед тем, как выставить свое грязное белье на всеобщее обозрение. Удачи».
Он бросил трубку.
Послышались длинные гудки.
Так продолжалось довольно долго, но в 2006 году у меня появился шанс извиниться перед Полом на шоу Vh1 Rock Honors, когда я играл кавер на Kiss с Томми Ли, Эйсом Фрели и другими. Много воды утекло с тех пор, сейчас все хорошо. Оглядываясь назад, понимаю, почему вел себя именно так: я был очень высокомерным, а когда ты заносишься, неважно, что ты за человек, ты перестаешь быть фанатом какой-нибудь группы, ты превращаешься в самого настоящего мудака.

Часть 2

МЕНЯ БЫ УБИЛИ, ЕСЛИ БЫ Я ПРИЕХАЛ В ОКРУГ С НАКРАШЕННЫМИ НОГТЯМИ.
Мы репетировали каждый день, писали новые песни и выступали каждый день. Как я уже говорил, героин было легко достать, поэтому я не заботился о том, как часто его принимал. Думаю, он был простым средством расслабиться, не воображая при этом себя центром Вселенной.
Впервые я осознал свою проблему, когда вокруг меня никого не было. Я не сильно задумывался над этим – меньше знаешь, крепче спишь. В один особенный день мы с Иззи решили поехать в Тихуану (Tijuana) (город в Мексике – прим. Nusha) с Робертом Джоном (Robert John), фотографом и нашим хорошим другом, который до сих пор делает наши снимки, и являлся нашим официальным фотографом в туре 1993 г.
Это было отличное однодневное путешествие: мы выпили несколько бутылок текилы, скитались по улицам; глазели на упившихся в хлам американцев, обманутых проститутками в каждом подвальном баре и публичном доме. Тот день меня измотал, полагаю, я устал, напился и простудился; у меня не было никаких мыслей как помочь себе. Помню, когда мы вернулись в Лос-Анджелес, я сразу же отключился. Проснулся только следующей ночью, но меня все равно тошнило, поэтому в качестве лекарства я предпочел пару стаканчиков виски в Barney’s Beanery. Пойдя на поводу у своих желаний, я добрался до бара около десяти часов вечера, но после первых глотков улучшения не наблюдалось, мне стало только хуже. Я вернулся в квартиру и принял позу, не пропускающую воздух: согнул колени, зажал между ними голову, обхватив ее руками, просто потому, что в любой другой позе мне было не так комфортно. Я отчетливо запомнил ту ночь, так как чуть позднее ко мне вдруг завалился Марк Кантер (Marc Canter). Вы даже представить себе не можете, насколько он был далек от наркоманской среды. Он пристально посмотрел на меня.
«Ты и впрямь выглядишь ужасно», - сказал он. «С тобой точно все в порядке?»
«Да, да, у меня все прекрасно», - ответил я. «У меня грипп».
На самом деле у меня началась ломка всего лишь после одного дня без героина. Мне было очень тяжело признаться себе в этом. После того, как я жутко вспотел в ту ночь, мне бы не хотелось когда-нибудь еще раз пережить что-нибудь подобное, но, черт возьми, это был самый тяжелый грипп, который я перенес.
Полагаю, я сократил прием наркотиков, но еще некоторое время вел подобный образ жизни, до тех пор, пока длинная рука закона прямо не поставила меня перед фактом его изменения. Однажды ночью мы шатались с Дэнни в поисках наркотиков, и нас задержал полицейский, но при нас оказалось очень мало наркотиков, мы взяли немного на пробу. Мы взяли их дома у Рона Шнайдера (Ron Scneider) (басиста Tidus Sloan), приняли их, тусовались там, слушали Iron Maiden, а потом, около четырех часов утра, пошли домой. Мы шли по La Cienega, когда машины с сиренами перегородили нам путь. Когда мы замедлили шаг и подошли к обочине, до нашей квартиры было рукой подать, можно сказать, мы уже видели нашу дверь.
Те два полицейских ясно дали понять, что выполняют ночную или уже утреннюю норму, потому что мы не бежали и не делали ничего подозрительного. У нас ничего не было, но Дэнни забыл про шприц в кармане рубашки, который позволил полицейским делать все, что они хотят. Начали они с того, что стали светить своими фонариками прямо нам в глаза.
«Вы употребляли наркотики этой ночью, сэр?» - спросил один из них у меня.
«Нет», - ответил я, пряча глаза за волосами.
«Ты в этом уверен? Посмотри на меня, твои зрачки сузились от употребления наркотиков».
«Да, но это произошло от того, что вы светите фонариком мне в глаза», - сказал я.
Больше они ничего не сказали: только конфисковали машину Дэнни и арестовали его за хранение объектов употребления наркотиков (шприцы, упаковки героина, добавляемые к нему порошки и т.д. – прим. Nusha). Наручники надели и на меня, но не предъявили обвинения. И все это случилось в десяти футах от входной двери моей квартиры.
Они посадили нас с Дэнни на заднее сиденье патрульной машины и продолжили свою неписаную миссию по поимке каждого длинноволосого «бродяги», встретившегося им на обратном пути в участок. Менее чем через милю они остановили Майка Левайна (Mike Levine), басиста Triumph, который выходил из 7-Eleven и направился к своей машине, держа в руках бутылку пива. Его задержали только за то, что он мог вести машину и пить пиво. Они посадили его к нам, на заднее сиденье, и поехали дальше. Когда до полицейского участка оставалось не более трех кварталов, на Бульваре Санта-Моники (Santa Monica Boulevard), они привязались к девчонке, которая якобы «появилась пьяной в общественном месте». Было незаметно, что она напилась – она просто шла по улице. Так как в машине больше уже не было места, один из полицейских решил отвести ее ближайший участок.
Они посадили нас в одинаковые «отстойники», поэтому мы несколько часов провели в тюремной камере. За Майкла Левайна внесли залог, потом выяснилось, что Дэнни уже сидел когда-то давно, и они его отпустили. Его задерживали за хранение шприцов, поэтому ему нужно было явиться в суд или что-то в роде того. Я остался один и, как только подумал, что уже ничего не могу сделать, мне стало интересно, почему их отпустили, а меня нет. Была суббота, около восьми утра, время тянулось очень медленно, а я все безуспешно пытался привлечь внимание охранников, спрашивая, за что меня задержали.
Единственным ответом был перевод меня из маленькой камеры в большую, с высокими потолками, резиновым ковром на полу, одним общим туалетом в углу, множеством заключенных и нарами, провонявшими мочой. Я понятия не имел, что же будет дальше. Меня уже несколько часов обыскивали, и нервное напряжение начало проходить. После этого нас посадили в один из тех ужасных черно-белых переделанных школьных автобусов с решетками на окнах. На мои руки и ноги надели наручники и сковали цепью с парнем, сидящим напротив. Я по-прежнему не понимал, почему нахожусь там, но, узнав, что нас везут в окружную тюрьму, сразу же стал обкусывать свои ногти, покрытые черным лаком. Меня бы убили, если бы я приехал в округ с накрашенными ногтями.
Мы ехали очень долго, так как по пути автобус заезжал еще в несколько тюрем, чтобы собрать больше людей; всю дорогу меня тошнило. В каждой тюрьме к нам добавлялись новые группы заключенных, ожидавших начала своих слушаний. Окружная тюрьма находилась всего в двадцати милях (около 32 км – прим. Nusha) от участка, но переезд туда со всеми остановками и волокитой занял целый день. Мы заезжали еще в шесть тюрем и добрались до округа только поздно вечером. Но на этом все события того дня не закончились: они описали мои личные вещи и посадили в одну из камер-«отстойников» вместе с остальными вновь прибывшими заключенными на время, пока не составят мое личное дело.
Это была самая утомительная волокита, которую я когда-либо видел в своей жизни; не спасало даже то, что все это время у меня началась самая настоящая ломка. До этого я знал о ней только в общих чертах, слышал различные истории, но даже после того, что случилось в тот день в Тихуане, продолжал относиться к своей первой ломке с беззаботной отважностью. Когда проявились все признаки ломки, я понял, что самый верный способ избавиться от нее – узнать, где можно достать дозу. В Голливуде у меня не было с этим проблем. Но, будучи запертым на несколько дней в окружной тюрьме я не нашел доступа к героину: в самых наихудших условиях произошла вынужденная детоксикация.
Я сидел в одной из тех больших камер старого типа с несколькими рядами нар, на которых я потел, блевал, ломался и изнемогал. Не помню точно, сколько времени мы провели все вместе, думаю, не более трех дней, но потом меня внезапно выпустили, опять не дав объяснений, и мне пришлось, мать их, опять ждать оформления приказа, на этот раз об освобождении. Эксл внес залог и поручил Дэнни вызволить меня, но я не знал об этом, ожидая приказа об освобождении в своем маленьком комбинезоне, тусуясь в коридорах, сидя в камере, потея, кашляя, чихая, ерзая, противно воняя, выглядя ужасно и, черт возьми, просто отвратительно себя чувствуя. Когда они вернули мне одежду и личные вещи, я наконец-то узнал, почему оказался в тюрьме: у меня имелся непогашенным штраф за переход улицы в неположенном месте шестилетней давности. Так как я не явился в суд и не заплатил штраф, был выписан ордер на мой арест. Из всех нарушений, которые я когда-либо натворил, меня посадили за неправильный переход улицы! Разумеется, я вернул свой долг обществу в кратчайшие сроки.
Я вышел из окружной тюрьмы, закурив сигарету, и еще час пытался узнать, кто внес за меня залог еще до того, как появился Дэнни, но потом мы прямиком поехали по Melrose и Западной Части Голливуда к полицейским. Когда я вернулся в квартиру, Эксл спал, как и Стивен с Иззи, а Даффа не было дома. Я привел себя в порядок, а когда они проснулись, узнал, что они даже не обратили внимания на мое столь долгое отсутствие. Меня это не очень удивило, но было бы приятно увидеть более радостный прием. Позже я выяснил, что Эксл был единственным, кто наскреб денег для залога; я был тронут. Это было так круто с его стороны.

Несмотря на наш образ жизни и аморальные приоритеты, мы сочинили немало вещей в той квартире. Мы написали акустическую версию “You’re crazy”, электроверсия которой вошла в Appetite, а в Lies – в своем оригинальном звучании. Мы работали над ней с помощью Dean Chamberlain’s, который в то время выдавал по 20 тактов в минуту. В той квартире у меня, Иззи и Эксла рождались воистину креативные идеи. Но несмотря ни на что наш успех, как коллективный, так и индивидуальный, сходил на нет, поэтому для нас неожиданно важной стала задача найти менеджера: мы потеряли нашу съемную квартиру, и двое из нас в большей или меньшей степени каждый день принимали наркотики, без которых уже не могли жить.
Том Зутот представил нас Арнольду Стифелу (Arnold Stiefel), менеджеру, чьими крупнейшими клиентами в то время были Род Стюарт (Rod Stewart) (которым, думаю, он и сейчас руководит) и актер Мэттью Бродерик (Matthew Broderick), ставший известным после фильма «Выходной Ферриса Буллерса» (Ferris Bueller’s Day Off). Но это не произвело на нас впечатления. Однако после нескольких значимых встреч с Арнольдом и его партнерами, у нас сложилось идеальное представление: сейчас они не будут заключать с нами контракт, но согласны предоставить нам дом на время, пока мы не найдем продюсера и не выпустим альбом, а потом они решат, станут они нашими менеджерами или нет. Не представляю, что Том с ними делал, чтобы они приняли такое решение, но на тот момент оно было наилучшим: они были готовы позволить нам «развиваться» под их вывеской.
Я чувствовал себя виноватым перед Томом. Мы были этакой саморазрушающейся мутировавшей группой, которой он всецело доверял, а мы играли ему наши вещи, не показывая при этом особого желания делать это вместе. Нам представлялось забавным, что ни один продюсер или менеджер не хотел работать с нами, но Том полностью отдавал себе отчет о том, что мы медленно, но верно сужаем круг интересов до личных потребностей, а не достижения общей цели – уверен, он начал паниковать: через два года он мог потерять работу, если бы срочно не принял каких-нибудь мер.
Но у Тома, как у целеустремленного человека, была одна хорошая черта характера: когда он только вышел на нас и заключил договор, у нас была всего лишь пара по-настоящему крутых песен, однако чуть позже время позволило нам написать целую кучу хороших песен. Возможно, это было где-то в его подсознании, возможно, у него был какой-то собственный метод, а, возможно, он просто знал, что нам было нужно и делал все, чтобы достать это, но, в конце концов, он добился от нас стоящего материала. Конечно, это никогда не было его целью, но, уверен, тогда в его жизни началась светлая полоса. Наша группа отнимала у него слишком много времени с тех пор, как мы подписали контракт и до выхода нашего первого альбома и гастролей, что такой успех свел его с ума. Но тогда он ничего не мог сделать, чтобы заставить нас или еще каким-нибудь образом повлиять на развитие событий, так как все его попытки успехом не увенчивались. Группа делала все, что только могла, полностью противоположное тому, что надо было делать.
От безысходности Том поручил нас студии Sound City Studios на Whitsett и Moorpark в Долине и Мэнни Чарлтону (Manny Charlton), гитаристу Nazareth. Мы работали над демо-версией “November Rain”, которая в оригинале звучала около восемнадцати минут, поэтому, что и говорить, нам было просто необходимо сесть и хорошенько заняться ее аранжировкой. Также мы работали над “Don’t Cry” и большинством песен, написанных для Appetite, кроме “Sweet Child o’Mine”, потому что к тому времени мы ее еще не сочинили. Это был день, знаменательный во всех отношениях, мы сидели и записывались живьем в той огромной, грандиозной комнате. К сожалению, Мэнни не считал это правильным. Демки звучали великолепно, но они были всего лишь кучкой хороших демо-записей. Мы и сами понимали, что это неправильно.

Вскоре после этого мы переехали в дом Стифела, который мы назвали совершенно новым домом открытого сообщества «Смеющийся парк», располагавшегося по дороге в Грффит Парк (Griffith Park), рядом с Обсерваторией (The Observatory), Греческим театром (Greek Theater) и Лос-Анджелесским Зоопарком (L. A. Zoo). Все это находилось по дороге в Восточный Голливуд, в двадцати минутах езды от того места, где мы жили раньше. Вроде расстояние было не таким уж большим, но с тех пор, как ни у кого из нас не стало машин, в нашей жизни наступил самый замкнутый период.
Мы обосновались в новом доме, в новом жилом комплексе среди леса. На верхнем этаже находилось две спальни – одна Эксла, другая – Стивена, а мы с Иззи жили в одной спальне на первом этаже...из-за «наших общих интересов». Мы жили там четыре или пять месяцев, но у нас было очень мало мебели, о которой и говорить-то не стоит; во всем доме находились только кровати, один стол и пара стульев. Правда, у Эксла откуда-то взялась приличная кровать, лампа и комод с зеркалом: его комната была этаким хорошо обставленным оазисом, охраняемым висячим замком, но все остальные комнаты преимущественно пустовали. Освещение везде было одинаково плохим: лампочки висели в нашей с Иззи комнате и столовой, ни в гостиной, ни на лестнице, ни в одном из коридоров света не было. Все время, пока мы там жили, дом выглядел так, как будто в него только что переехали.
У нас был камин, поэтому мы никогда не заботились о покупке лампочек, когда садилось солнце, мы разжигали огонь и сидели в гостиной или кухне, где, к тому же, еще был и верхний свет. Мы посвятили себя мелочам: когда рядом с нами жили другие люди, мы не могли заниматься многими вещами. Поэтому когда мы переехали за город, то смогли всю ночь играть не на акустических, а на электрогитарах. А еще частенько мы играли, подключив гитары к усилителям.
В то время преобладал наркоманский образ жизни, и он играл огромную роль во всем, что мы делали. Однажды он стал признаком усталости, которая стала светом в конце туннеля...не считаясь с тем, нравилось это нам или нет. Мы поняли, что свободные и легкие, полные безнаказанного кайфа дни, которыми мы наслаждались в Западном Голливуде, прошли: мы растратили деньги, завязали со всяким уличным дерьмом, а из-за того, что у нас сменился адрес, мы покупали наркотики только у одного дилера, который был готов к нам приезжать. А это было не очень удобно: что раньше было забавным, сейчас стало большой занозой в заднице. К сожалению, мы были не в той форме, чтобы вот так просто взять и забыть о наркотиках. Нам пришлось стать сознательными и экономными, потому что мы хотели вернуть все назад.
Когда мы находились под кайфом, Иззи и я много чего написали, потому что возвращение к героину было самым лучшим катализатором для нас. Думаю, он самый крутой наркотик из всех, потому что придавал мне чувство легкости во всем, размывал границы моего сознания и мои страхи. Под кайфом я был крут и уверен в себе, поэтому общение становилось легким. Как только мы ловили кайф, мы начинали джемовать и воплощать в жизнь наши идеи, всего лишь переставляя туда-сюда риффы и аккорды. Иногда получившиеся вещи выглядели очень круто, и это реально вдохновляло.

Я сидел с гитарой и разбирал риффы, тяжелые для исполнения; для того, чтобы сыграть простую мелодию, требовалось очень необычное положение пальцев. Если следовать моему способу, играя, можно найти много интересного, чего нельзя сделать, просто отрабатывая технику. В тот день я продолжал заниматься этим, и, выполняя «упражнения», выработал свой собственный метод игры, при котором мои пальцы были свободны, а уши – напряжены, потому что если что-то начинает звучать плохо, нужно задуматься, в чем дело.
Вот чем я занимался однажды ночью, когда Иззи сел на пол и присоединился ко мне.
«Эй, что это?» - спросил он.
«Не знаю», - ответил я. – «Просто играю».
«Продолжай в том же духе».
Он начал играть какие-то аккорды, потом пришел Дафф и добавил линию баса, а Стивен продумал свою партию ударных. Через час мое маленькое упражнение для гитары стало чем-то большим.
В ту ночь Эксл не выходил из своей комнаты, но принимал непосредственное участие в творческом процессе, как и все мы: он проснулся и слушал все, что мы делали, и это вдохновило его на написание стихов, которые он закончил на следующий день. Они стали одой в честь его подруги, а в будущем, первой жены, Эрин Эверли (Erin Everly), дочери Дона Эверли (Don Everly), одному из «Братьев Эверли» (Everly Brothers).
Мы нашли репетиционную студию в Бурбанке (Burbank), которая называлась Burbank Studios, и была ничем иным, как большим складом, принадлежавшим пожилой азиатской паре, и именно там мы по-настоящему начали работать над подготовкой к записи Appetite, репетируя песни, к которым мы уже записали демки. На нашей следующей сессии мы работали над новой песней, дополняя ее различными элементами: мы написали переход, добавили гитарные импровизации, и так появилась “Sweet Child o’Mine”.
Наконец-то все наладилось, но у нас до сих пор не было продюсера. Том предложил идею привлечь Спенсера Проффера (Spencer Proffer), который работал с Тиной Тернер (Tina Turner), Quet Riot и W. A. S. P., и который очень нравился Экслу, поэтому мы согласились. Мы отвезли наши инструменты в Pasha Studios, где Спенсер в то время работал оператором и решили продолжить работу над “Sweet Child” вместе с ним. Спенсер был великолепным чуваком; он был единственным, кто предложил добавить в песню драматический проигрыш перед ультимативным финалом. Он был прав...но мы понятия не имели, что хотим для этого сделать. Мы сидели вокруг контрольной комнаты, слушая ее снова и снова, но так и не нашли решение.
«Где же мы ходим?» (Where do we go?) – сказал Эксл, больше для себя, чем для кого-то из нас. “Where do we go now?...Where do we go?”
«Эй», - сказал Спенсер, выключив музыку. – «Почему бы тебе не попробовать спеть это?» Вот так и появился драматический проигрыш.
Мы записали внушительную демо-версию“Sweet Child”, и работали со Спенсером более чем над половиной мелодий к Appetite, но к концу записи демок мы были не уверены в том, что он станет нашим продюсером, поэтому наши поиски продолжились.

Это выглядело нехорошо – уверен, Том уже был на грани сумасшествия, но, стоит отметить, что мы все же нашли менеджера хотя бы на тот промежуток времени. С технической точки зрения мы поддерживали идею того, чтобы менеджером был Спенсер и компания, в чьем доме мы жили, но с тех пор, как и мы, и Том перестали поддерживать с ним отношения, мы продолжили встречи с потенциальными менеджерами.
Когда мы снова зашли в тупик, то решили поговорить с Аланом Найвеном (Alan Niven), чуваком, который знал, как правильно с нами работать.
Мы с Иззи встретились с Аланом в баре, а я, сидя на стуле, с трудом смог открыть глаза, но его это не волновало. Для начала он зарядил нашу группу бешеной энергией и был заинтересован в том, чтобы поднять нас на уровень выше и наставить на путь записи и гастролей и сделать нас профессиональными музыкантами. Я был очень измучен и, кажется, относился враждебно ко всем, кто хотел войти в наш круг. Но я стал уважать Алана еще до нашей встречи: он был разработчиком контракта, подписанного Sex Pistols и EMI, что было показателем его умений. Он был очаровательным беспутным новозеландцем, который сразу же привязался к Иззи и знал, что нам стоит попробовать себя. Алан не пытался оказать влияние на творческое сообщество – он оставил это для нас – он всего лишь занимался тем, что у него получалось лучше всего: маркетингом и менеджментом, это был его конек.
Алан встретился со всеми в то время, когда мы все еще работали со Спенсером в Pasha, и прослушал все демо-записи, которые мы сделали, а после решил, что нам надо все это взять, добавить «концертных» версий и выпустить «концертный» EP. Он подумал, что для нас будет очень важно выпустить собственный продукт, как серьезную заявку на наше долгосрочное пребывание в шоу-бизнесе, а также сохранить это настроение на время записи нашего полноценного альбома.
Мы загорелись идеей выпуска EP на собственном лейбле, который, мы настояли на этом, финансировался компанией Geffen. Это должен был быть «концертный» EP на «независимом» лейбле, но на самом деле все было не так. Мы назвали лейбл Uzi Suicide, а EP “Live Like a Suicide”. На нем были представлены необработанные демо-версии четырех песен, которые мы играли, начиная с первой репетиции: “Mama Kin” Aerosmith, “Nice Boys” Rose’s Tattoo’s и двух наших собственных, “Move to The City” и “Reckless Life”. Подозреваю, они были слишком сырыми, но, если вам интересно, то они и сейчас звучат чертовски хорошо.
Итак, у нас появился менеджер, мы записали пол-альбома «концертных» версий песен, и Зутот был счастлив. Он верил, что EP привлечет серьезных продюсеров. Он определенно сделал нас известными: помню, мы с Даффом уезжали из дома Алана в Редондо Бич (Redondo Beach) и услышали “Move to The City” на KNEC, самой большой хэви-металлической радиостанции Лонг Бич (Long Beach). EP стал настоящим показателем нашей эстетики, но не подразумевал наш образ жизни, и, как это обычно бывает, мы не нашли большого числа единомышленников. Короче говоря, он придал нам уверенность в том, что мы нашли нужного человека.

Согласитесь, что выступления на концертах смогли сохранить наш внешний вид и спасти от распада. Я, например, знал, что если на горизонте не предвидится никакой конкретной работы, то можно каждый день считать отпуском. Мы вернулись в Сан-Франциско, чтобы открывать концерт Jetboy в The Stone, а следующий концерт состоялся две ночи спустя – на этот раз мы открывали выступление Теда Ньюджента (Ted Nugent) в Santa Monica Civic Center.
В то время мы все еще официально жили в доме Стифела, а так как в качестве менеджера мы выбрали Алана, то начали освобождать дом в ожидании того, когда до Стифела дойдут плохие новости. Эксл вернулся к Эрин, понятия не имею, где жил Стивен, а Дафф оставался на прежнем месте, так что только мы с Иззи остались постоянными жильцами этого дома.Мы с комфортом проводили время в том убожестве, которое называлось нашей спальней на первом этаже. Она была похожа на лагерь цыган; а наш друг Дэнни большую часть времени добивал и без того неприбранные опустевшие комнаты.
Внезапно найти наркотики в Лос-Анджелесе стало очень трудно, поэтому мы с Дэнни регулярно бродили по улицам в поисках дозы. Как-то раз нам крупно повезло и мы достали много наркотиков. Мы были очень рады, вернулись домой и спрятали всю дозу в мою зажигалку в виде револьвера. Потом убрали ее в мой ящик, потому что на следующее утро уезжали в Сан-Франциско. Я не видел смысла брать с собой дозу, потому что в Сан-Франциско у меня никогда не было проблем с приобретением наилучшего сильнодействующего героина – фентанила (China White).
Мы наняли фургон, в который погрузили наши инструменты, а сами поехали на машине Дэнни. Когда добрались до места, мы с Иззи пошли на кое-какие точки, где рассчитывали приобрести дозу. До выступления дилер не появился, поэтому пришлось отыграть концерт, прошедший как в тумане, ибо все мысли были только о будущем кайфе. Пока мы с Иззи на машине Дэнни снова ехали на точку (потому что нам было необходимо найти наркотики), все остальные участники группы, включая Дэнни, собрались и поехали в Лос-Анджелес. Вернувшись на точку, мы стали ждать, когда же придет дилер. Мы ждали...ждали...ждали...и ничего. Потом мы ввалились туда без очереди, а когда наконец-то появился дилер, то он начал нести всякую чушь – стало ясно, что мы зря потратили время. Посмотрев друг на друга, поняли, что всю дорогу домой будем мучаться, но у нас не было времени ждать, когда из нас сделают полных идиотов.
Забавно было на следующее утро, когда мы оказались на шоссе. Радовало только то, что дома есть заначка. Все было хорошо, мы отлично проводили время...до тех пор, пока у нас не кончился бензин. Мы битый час искали заправку. Как только мы продолжили свой путь, прибавив скорости, наверстывая упущенное, и подгоняемые своим желанием, у нашей машины спустило колесо. Замена колес никогда не была приятной работой, а когда твои внутренние часы отсчитывают секунды до смерти, это нечто невероятное.
Благодаря тому, что мы были крутыми ребятами и все складывалось хорошо, мы наконец-то добрались домой. Доза была неким объединяющим началом, которое возникает между наркоманами, которые ловят кайф вместе, а мы с Иззи остались дома одни, мы были лучшими друзьями, у нас сложились крепкие отношения, мы держали друг друга за руки и смеялись над всем, что случилось в тот день. Войдя в свою комнату, я открыл тайник...и обнаружил, что он пуст.
Я тут же позвонил Дэнни.
«Привет», - сказал я. «У меня ведь была заначка?»
«Да», - невинным голосом ответил он.
«Она пропала».
«Этого не может быть!»
«Я не могу найти ее».
«Плохо».
«Так приезжай и помоги мне!»
Мы с Иззи и Дэнни сначала обыскали спальню, а потом и весь остальной дом. Я знал, что спрятал заначку в ящике, а также то, что Дэнни был единственным, кто видел, как я это делал, но я верил ему на слово.
«Знаешь что, чувак?» - сказал Дэнни, после того, как мы с изнеможением искали любую возможность наткнуться на заначку. Он почесал свою голову. «Я перепрятал ее. Я сделал это, когда был под кайфом. Сейчас я пытаюсь вспомнить, куда положил ее...дайте мне немного подумать». После долгих мучительных раздумий Дэнни придумал несколько потайных уголков, непроверенных нами, несколько сумасбродных идей. Потом он снова ушел из дома, оставив нас с Иззи наедине с попытками дозвониться до Сэмми (Sammy), нашего дилера, который торговал персидским героином – нашему единственному дилеру в то время. Все было плохо: мы звонили Сэмми каждые десять минут, но он ни разу не перезвонил.
Утром пришла Дейзи (Dezi), подруга Иззи, и оценила весь ужас сложившейся ситуации: вернувшись из Сан-Франциско, мы не спали всю ночь, целый день безуспешно пытались добраться до дилеров, а через несколько часов должны открывать концерт Теда Ньюджента. Мы с Иззи были в отключке, нам никто не звонил и мы просто разваливались. Нам было тяжело даже хотеть наркотиков, мы были похожи на вампиров из «Дракулы», катались по полу и бегали в ванную каждые пять минут, потому что нас тошнило.
Наш концерт с Тедом Ньюджентом был назначен на пол восьмого вечера в Санта Монике. Сэмми так и не перезвонил, поэтому мы не знали, что еще предпринять для того, чтобы стать людьми и хорошо отыграть концерт. Мы были не в состоянии выступать, мы даже не могли доехать до места проведения концерта. От безысходности Дейзи позвонила своей подруге Мелиссе (Melissa), которая жила в Голливуде, в старой квартире Иззи. Сэмми пригласил ее, поэтому скоро она должна была встретиться с ним.
Это немного оживило нас: мы кое-как доехали до клуба и тусовались возле него, ожидая Мелиссу с нашими дозами. Все выглядело так, будто бы нас волновала только одна проблема, однако, было уже пять часов вечера, а через час нам нужно было выходить на сцену. Наконец, она вернулась, мы получили свои наркотики, полностью вкололи их...Господи, какое же наступило облегчение! Черт! Мы снова могли нормально работать. Мы еле успели присоединиться к нашей группе, которая уже ждала нас, потому что мы должны были выступать на нашей первой большой площадке, битком набитой тремя тысячами зрителей.
Мы еле успели. У нас не было гримеров или хотя бы зарезервированного места на стоянке, поэтому после той ночи мы выглядели как уличные изгои. Мы оставили Дейзи парковать машину, а сами, за неимением лучшего плана, перелезли через забор. По ходу дела я зацепился за какую-то цепь и оторвал пуговицу от джинсов, поэтому остаток ночи мне пришлось проверять, не разошлась ли молния, ибо я никогда не одеваю нижнего белья.
Мы с Иззи кое-как, украдкой, пробрались в переполненное людьми помещение за сценой, а когда нашли коридор, ведущий к сцене, я встретил Джина Симмонса (Gene Simmons). Он стоял среди прочих и окинул нас взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, а ведь это получалось у него едва ли не лучше всего. Не знаю, почему он был там, но это добавило острых ощущений за последние 24 часа. Мы с Иззи забежали в раздевалку, но у нас не было даже десяти минут, чтобы привести себя в порядок. Возможно, ребятам все это надоело и они уже ушли оттуда. Опасность миновала...мы взглянули в зеркало и вышли на сцену.
Тогда мы впервые исполнили “Sweet Child o’Mine” вживую. Я не полностью выучил ключ рифа, который позволил бы мне играть ее так, как хочу, но все же я вытянул ее, и в целом группа сыграла песню на высоком уровне. В общем, концерт прошел хорошо, к тому же нас поддерживали наши друзья: Ивонна (Yvonne), Марк Кантер (Marc Canter) и еще несколько человек из круга моих «нормальных» друзей. Более того, после нашего ухода со сцены Иззи опять встретился с Сэмми, который собирался навестить нас в доме Стифела. Ивонна и ее друзья сидели тогда в нашей раздевалке, в то время мы вновь были вместе, все ссоры и разногласия ушли в прошлое. Она еще точно не знала, где я подсел на наркотики – а я не считал нужным рассказывать ей об этом.
Там она была всего лишь девушкой, подбадривавшей своего друга, выступавшего на своей первой большой площадке. Все было продумано, она позволила мне заниматься любимым делом. Разумеется, она хотела продолжить отмечать это событие, но тут возникла проблема. Я уже не мог ждать, мне нужно было приехать домой, чтобы принять наркотики, но я не хотел, чтобы она об этом знала, поэтому пытался договориться с ней о том, что позвоню и мы обязательно встретимся после того, как приведем в порядок свои гитары, но она не слушала – она с друзьями собралась приехать к нам домой.
Иззи, Дэнни и я не придумали ничего лучшего, чтобы отметить наше выступление очередной дозой, поэтому мы поехали в Парк Гриффит (Griffith Park), чтобы принять ее. Было слишком рано, еще даже не стемнело, поэтому мы отправились в FairFax и остановились на светофоре на Fountain, что позволило нам увидеть машину нашего дилера Сэмми в потоке машин после нас. Весь день у нас было приподнятое настроение. Однако, я чувствовал, что у нас есть шанс словить кайф у нас дома до того, как туда приедет Ивонна.
Мы закупились у Сэмми, примчались домой, и забежали туда как лунатики: Иззи ввалился в нашу комнату и захлопнул дверь, а я заперся в ванной Стивена, освещенной красными электрическими лампочками, которые он там установил. Я пытался приготовить дозу, но от нервов и неестественного красного света все тряслось, выводило меня из себя и дымилось, когда вдруг раздался стук в дверь.
«Эй, малыш», - сказала Ивонна. – «Ты там?»
«Да, конечно...», - ответил я. – «Разумеется, я здесь. Но я моюсь. Я очень вспотел на концерте». Потом я пустил воду.
«Пусти меня, малыш», - говорила она.
«Я моюсь», - повторил я. «Я сейчас выйду».
Я закончил то, что должен был закончить, вылил на себя немного воды, а потом вышел. Я был уверен, что она знала об этом. Ивонна больше не хотела оставаться в нашем доме – не могу представить, почему – поэтому я согласился вернуться с нею в ее квартиру. В ту ночь я решил завязать. Я кололся ранним вечером, поэтому устал уже к часу ночи, а следующие дни я провел в кровати Ивонны без наркотиков, у меня была ломка. Это был не последний раз перед началом записи Appetite, но я ни разу не сказал Ивонне, что происходит на самом деле. Все выглядело так, будто бы я болел гриппом и играл так ужасно, как себя чувствовал. Ивонна была очень занята: она училась в школе, поэтому большую часть дня я лежал один в нашей кровати, как в аду. Правда была в том, что она была счастлива только от того, что я все время лежал в кровати, даже если при этом я больше походил на тень, чем на человека.
Я не употреблял наркотики всю неделю проживания у Ивонны, объясняя это усталостью от концерта, никто ничего об этом не знал. После шоу мы все в той или иной степени были под кайфом, только я жалел о том, что не встретился с Тедом Ньюджентом, который еще в детстве оказал на меня огромное влияние.

Часть 3

Дэнни признался нам с Иззи, что это он использовал всю мою заначку, и я никогда не прощу его за это. Ведь это была леденящая кровь вещь, которая опустила нас с Иззи в глазах остальных участников группы. Если бы что-то пошло не так, мы бы стали причиной срыва переговоров с официальными лицами, которые были очень важны для нас. Что касается наркотиков, то они – самый настоящий демон. Они завлекают и соблазняют тебя, превращая в лживого и предательского демона. Наркоманы сродни вампирам: сначала преобладает заманчивая аура, которая со временем перерастает в голод, требующий удовлетворения любой ценой. Он полностью овладевает тобой, разрушая изнутри. Все начинается с того, что ты пробуешь его то здесь, то там, а потом продолжаешь делать это постоянно. Ты думаешь, что это и есть твой выбор, но это не навсегда – только до тех пор, пока тебе необходимо постоянно принимать наркотики. Потом, перед тем как осознать, что стал всего лишь еще одной статистической единицей, ты попадаешь в по-настоящему злой круг.
Не помню, чтобы мы сообщали Стиефелу и его команде о том, что не собираемся подписывать с ними контракт (это было в стиле Ганзов) – мы просто смылись из того дома, оставив после себя море мусора и, возможно, некоторые повреждения в нашей спальне, о денежном возмещении которых пришлось договариваться Тому Зутоту. Алан был нашим менеджером, и с этим уже ничего нельзя было сделать.
Выход EP Live like a Suicide дал нам маленький шанс, поэтому Иззи со Стивеном сняли небольшую квартирку южнее Сансет (Sunset), рядом с Rock’n’Roll Ralph’s – супермаркетом в Западном Голливуде (West Hollywood), где все местные музыканты покупали пиво и все остальное, за счет чего они жили. Дафф находился там, где и всегда, то есть с Катериной, а Эксл жил с Эрин. Я был единственным бродягой в группе, жившим то у Ивонны или других девушек, то ночевавшим прямо на полу там, где проходили вечеринки.
В то время вокруг нас крутилось много стриптизерш. «Да благословит их всех Господь», - это все, что я могу сказать. С ними связывались многие группы как до, так и после нас. Стриптизерши обычно тусуются все вместе, поэтому мы общались то с одной, то с другой. Они были очень щедрыми и думали, что мы очень милые и темные, загадочные музыканты, или всего лишь потерянные щенки о которых они должны заботиться, чтобы привлечь к себе внимание. А, возможно, они просто защищали нас. Но, тем не менее, их сексуальная энергия нисколько им не мешала. В общем, они полностью подходили таким парням, как я.
Одну из них звали Кристина, у нее уже был сожитель, поэтому мне пришлось провести несколько ночей в комнате другой девушки. Я жил там все время и спал то с одной, то с другой или сразу с обеими, это зависело от положения вещей. Те девчонки жили на одной улице с Иззи и Стивеном в доме на Ла Сиенега (La Cienega), в котором жили одни стриптизерши. Мы пересекались с ними и, можно сказать, называли то место домом, потому что группа пережила довольно долгий период ожидания, который, как обычно, не дал ничего, кроме проблем.
Стивен, Иззи и я довольно круто проводили время у Кристины: достать там наркотики было гораздо проще, чем когда мы вернулись в Голливуд, к тому же это было самое богатое ими место в округе, и именно поэтому в последствии мы стали жить там. После того, как я очистился, мне пришлось приложить много усилий, чтобы избавиться от него. Помню, однажды ночью мы с Иззи и Экслом тусовались в доме у стриптизерш и пытались сделать все возможное, чтобы воздержаться от наркотиков. В ту ночь у меня не было денег, а наркотики имелись в очень ограниченном количестве, но их все же можно было найти, но людей, готовых бесплатно с тобой поделиться, не оказалось. Помниться, мне надо было только позвать кое-кого, но я не сделал этого, потому что не смог – я должен был свалить оттуда. Через некоторое время я вернулся – но сдержался и не употреблял наркотики.
Я разрушил все, что мог, а теперь пытался вспомнить, как и что, и надо же было так случиться, что в это же время я познакомился с Дейвом Мастейном (Dave Mustaine) из Megadeth. Мы подружились; он уже сильно ослаб от героина и крэка, и жил по соседству с подобными людьми, поэтому мы стали тусоваться вместе и писать песни. Он был реальным, больным на всю голову маньяком, но в то же время гениальным сочинителем риффов. Мы встречались, курили крэк и у нас рождались по-настоящему великие хэви-металлические риффы, такие темные и тяжелые, как сама преисподняя. Иногда к нам присоединялся Дэйв Эллефсон (Dave Ellefson); мы подолгу работали в одиночку и написали много замечательного материала. Все это происходило в нашей наркотической творческой компании, поэтому мы всерьез начали обсуждать идею моего присоединения к Megadeth. Ганзы оставались в режиме ожидания, поэтому, находясь под кайфом, я мог принять любые плохие решения. Дейв Мастейн до сих пор является одним из самых гениальных музыкантов, с которыми я когда-либо играл, но, в глубине души я знаю, что не смогу жить без Ганзов.
Другим местом, которое я, как и многие из нас, часто посещал, был Адский Дом (Hell House), помещение, в то время объединившее наш коллективный разум. Он был своеобразным тестом Porschach для всех, кто собирался работать с нами или хотел узнать о нас все. Адский Дом был детищем Веста Аркина (West Arkeen); то было здание – предположительно, «дом» - который он снимал вместе с несколькими друзьями-байкерами на Harley-Davidson (Harley-Davidson biker), которые приехали с Восточного Побережья.
Дом был настоящим ранчо с тремя спальнями, располагавшимися вдоль коридора, проходившего через весь дом. Самую дальнюю спальню занимал Рыжий Эд (Red Ed) со своей подругой/женой. Их комната была закрыта для всех, потому что Эд был самым здоровым байкером в той тусовке, а его подруга представляла еще большую угрозу – даже от одного взгляда на нее пропадало все желание переспать с нею – но вместе они составляли довольно милую пару. Никто даже не пытался войти в их спальню, и, насколько я знаю, там так никто и не побывал. В средней спальне жили другие байкеры, Пол и Дел Джеймс (Paul and Del James). Их комната больше походила на небольшую домашнюю студию; ну а Вест занимал ближнюю спальню, в которой творился такой свинарник (pigsty), что никто не хотел туда заходить. Единственное, что там можно было сделать, так это только лечь на кровать; там царил такой беспорядок, что уже нельзя было ни встать, ни сесть.
Слышал, что в Адском Доме был задний двор...Хотел бы я на него взглянуть. За все время, проведенное там, включая время официального проживания, я ни разу не был на кухне. Она была одним из тех мест рядом с гостиной, где собирались случайно зашедшие, как и я, люди, оставляя мощных байкеров в спальнях наедине с их подружками. Посетителям разрешалось заходить в гостиную, кухню и другие комнаты...Полагаю, это был своеобразный «притон». А еще в том доме была кладовка, в которой Вест частенько закрывался, чтобы отдохнуть. Там творился невообразимый хаос, но иногда применялось негласное правило, когда никто не пытался официально проживать там и общая площадь становилась сплошным, доступным каждому, полем боя, где без проблем могли разбить что угодно или даже развести костер.
Не представляю, кому пришло в голову сдавать этот дом, ибо он превратился в общую отвратительную груду барахла, ничего ужаснее которого в странах первого мира я не видел. Дом был вторым с конца зданием в квартале, окруженный жилыми домами, а перед ним был разбит газон, запущенный до такой степени, что дом больше походил на холм. Он находился южнее Сансет на Пойнсеттия (Poinsettia), а если немного дальше пройти по кварталу, то упрешься в дом из фильма «Психо». Из того, как мы проводили ночи, можно было уяснить несколько вещей, важнейшей из которых было то, что если ты куда-нибудь лег в этом доме, то твои шансы подцепить вшей равнялись 2:1. Я до сих пор не понимаю, почему некоторых из нас не забирали каждую ночь в полицию. Как правило, все машины и мотоциклы ставились прямо на газон, повсюду валялся мусор, а приходившие люди включали музыку на полную громкость и она орала на весь дом ночи напролет. Адский Дом был настолько хриплым, что любой голос, раздававшийся там, начинал вибрировать.
Одним из постоянных жителей Адского Дома был Дел Джеймс, само противоречие: он был зататуированным байкером до мозга костей, но при этом он еще и был поэтом. Дел тесно общался со всеми нами, но теснее всех – с Экслом. Эксл по-настоящему сдружился с ним, откликаясь на его интеллект и то, как Дел терпеливо выслушивал все его восхищения. Они много написали вместе и, думаю, продолжают писать до сих пор. Дел написал сценарии для нескольких наших клипов, а также короткий рассказ, вдохновивший Эскла на написание текста “November Rain”.
Пока группа из-за поисков продюсера находилась в состоянии простоя, мы очень часто посещали Адский Дом, но я был единственным бродягой, поэтому не только веселился, но и жил там. В Адском Доме я даже дал несколько первых интервью. Когда я читал их, то не мог понять, почему журналистов шокировала окружающая обстановка. Для меня она была вполне нормальной и привычной.

ОНА ЗАРАЗИЛА ВСЕХ И КАЖДОГО ИЗ НАС ВШАМИ.

Другим местом моего обитания помимо Адского Дома и жилого комплекса стриптизерш, находившегося через улицу от квартиры Иззи и Стивена, был стрип-клуб на Сансет Седьмая Вуаль (Seventh Veil), работающий до сих пор. Мне нравилось жить с несколькими девушками, работавшими там, в их квартире на Голливудском Бульваре, где мы обычно пьянствовали длинными ночами. Одну из тех девушек звали Кэмерон (Cameron). Мы все с нею переспали по одному или несколько раз, а Стивен перестал с нею встречаться какое-то время, потому что она заразила всех и каждого из нас вшами. Это было довольно нелепо; за ее лицо мы стали называть ее Крэберон (Craberon). Я поверил ей на слово, думал, что подхватил вшей в Адском Доме или еще каком-нибудь сомнительном месте, где мне в то время пришлось ночевать, но я ошибся. У Крэберон была небольшая уютная квартира в Западном Голливуде, и однажды, когда я переспал с нею, то опять подцепил вшей.
Другой, еще более разнузданной стриптизершей была Адрианна Смит (Adrianna Smith), девушка, с которой спали и Стивен, и Эксл и которую он навсегда увековечил на нашем первом альбоме...но мы получали все это в гораздо меньших объемах. Моя маленькая вселенная над Седьмой Вуалью была просто великолепной: я заваливался туда около одиннадцати вечера, забирал у девушек чаевые, уходил в винный магазин, закупался Джимом Бимом (Jim Beam) (Джеком Дениелсом для бедных), а когда девчонки возвращались с работы, начиналась крутая вечеринка. Для человека, не имеющего за душою ни гроша, это был наилучший вариант: крутое, безрассудное место, полное девчонок, где я спокойно мог пить или заниматься всем, чем хотел, не вспоминая о тяжелых временах.
Где-то далеко в своих мозгах я понимал, что мы не можем выбирать продюсера, и что инерция разрушала нас. Я был законченным наркоманом, напиваясь и употребляя наркотики, когда хотел, к тому же у меня осталось очень мало денег – отдых не пошел нам на пользу. Я снова начал ходить по друзьям и жить уличной жизнью, ночуя на кушетках – но все это было хуже, чем раньше. Но тогда это представлялось довольно забавным, потому что я лишь иногда работал вместе с группой. Сейчас я понимаю, что мы были полностью дезорганизованы и все дерьмо, в котором мы увязли, создали мы сами. Глубоко внутри я знал, что должен завязать со всем этим, что дальше уже просто некуда падать.
В то время арестовали нашего дилера Сэмми, и это стало по-настоящему поворотным моментом. Я был в квартире у Иззи и Стивена в день, когда девушка Иззи Дейзи пошла на встречу к Сэмми за нас туда, где тусовалось большинство его клиентов. Полицейские готовили облаву, поэтому когда Дейзи ушла и не вернулась, мы забеспокоились. Чуть позже она позвонила нам из тюрьмы. Они забрали всех клиентов Сэмми, и мы собирались вытаскивать ее из тюрьмы, но Сэмми не возвращался очень долгое время. Это была настоящая проверка для нас; помню, мы с Иззи безуспешно бродили по улицам в поисках наркотиков. Творился какой-то страшный беспорядок. Я перестал возвращаться к Ивонне, забегал к ней всего три раза. Я пробыл у нее несколько дней, но мне становилось хуже, я снова мог простудиться.
Тем временем Тот Зутот стал себе на уме. Однажды он вызвал нас в Geffen, мы решили, что опять нужно обсудить очередную кандидатуру продюсера, поэтому он хочет с нами встретиться. Когда мы пришли к нему в офис, он все время смотрел нам в глаза. Я только лишь кивал головой, до сих пор не придя в себя после пребывания у Ивонны, а отдохнувшие ребята выглядели просто ужасно.
«Какого черта я должен что-то делать для вас?» - спросил он. – «Посмотрите на себя. Неужели вы думаете, что сможете записать альбом?! Ребята, вы должны сделать это вместе! Соберитесь! Время уходит!»
Он бросал слова на ветер, но они производили впечатление медленно, но уверенно, не особо заморачиваясь на этом, или даже признавая это, мы начали собираться вместе.

Алан Найвен и Том Зутот направляли каждого продюсера в городе на встречу с нами, и когда они уже начали думать, что это бесполезно, нашелся один человек – Майк Клинк (Mike Clink). У нас была всего одна сессия с ним, мы записывали “Shadow of Your Love”, она была лучшей песней, которую мы играли на репетициях, со времен Hollywood Rose. Наша версия песни не вошла в альбом, но ее выпустили на японском варианте EP.
Потом мы снова и снова переслушивали то, что получилось: и наконец-то услышали свою игру на пленке в том виде, в каком и хотели. Там звучали только мы, но немного улучшенные, Клинк прочувствовал сущность Guns N’Roses. Наконец, все заработало. Мы провели семь месяцев в чистилище, с трудом играя и иногда лишь записываясь не с теми продюсерами. Это было похоже на вечность, потому что с нашим образом жизни мы и на десятую долю не напоминали группу.
Майк Клинк молодец, он знал, как направить нашу энергию в нужное русло. Он знал, как понять наше звучание, не меняя его тональности, а также он легко находил общий язык с каждым из нас. Секрет Клинка был прост: он не пренебрегал нашим звучанием – он просто много работал над тем, чтобы правильно понять его, и все. Даже странно, что до него никто не мог этого сделать. Клинк работал с Heart and Jefferson Starship, но нас подкупило то, что он присутствовал на записи Lights Out UFO. Этот альбом был знаменательным для нас, потому что игра гитариста Майкла Шенкера (Michael Schenker) была поразительной и просто потрясающе звучала.
Обычно мне встречались продюсеры из тех людей, которые всегда реагируют на проблемы других, но никогда на свои собственные. Они сначала рассказывают им, что нужно делать, как играть, каким должно быть звучание – и все в таком духе. Но вот за что их сложно уважать, так это за то, что чаще всего у них нет своего лица, какой-то своей изюминки. Майк же отличался от них, он был приветливым, никогда не навязывался, был легок на подъем, спокоен и наблюдателен. Он знал, что лучше не в одиночку строить предположения, а всем вместе обсуждать проблему. Мы с самого начала уважали его.
Мы засели в студии S. I. R. с Майком за пультом, группа свободно себя чувствовала, на нашей первой сессии мы начали работать над песней, которая в последствии стала “You could Be Mine”. На следующей сессии мы взялись за “Perfect Crime”, которую принес Иззи. Мы не писали новый материал, но нам было очень комфортно там работать.
Мы начали записывать демо-версии песен, отобранных для Appetite; с Майком у нас все получалось намного лучше, чем раньше. Единственный творческий сдвиг произошел, когда мы начали следовать предложениям Алана. В оригинальной версии “Welcome to the Jungle” повторялся фрагмент, где Эксл пел: “When you’re high, you never want to come down” («Когда ты высоко поднимешься, то ни за что не захочешь спускаться»). Алан предложил уменьшить количество повторов. И он был прав. Это сократило песню. Более того, все наши песни были прочувствованы такими, какими они должны были быть. Это было испытание тем, как хорошо песни могут звучать в студии, и какое настроение мы в них вложили. Мы никогда не прислушивались к советам – кто бы их не давал. Но мы были готовы попробовать, и поняли, что они действительно работают. В то время Алан занимался менеджментом Great White, а еще он был их продюсером и соавтором песен. Это было замечательным обстоятельством, но тогда мы не осознавали этого, потому что нам казалось, что та сессия прошла не очень хорошо, а “Welcome to the Jungle” стала отличаться от всех песен. Меня никогда не волновали отношения Алана и Great White, но когда мы узнали о них, нас охватило тихое недовольство, которое распространялось на всех нас как снежный ком.
Я могу только догадываться, как радовался Том тому, что Guns N’Roses наконец-то нашли продюсера и менеджера, с которыми мы хотели работать. На это ушла пара лет, но в конце концов он убедил лейбл поверить в нашу группу лунатиков и вернуть нас на тот путь, который обещал нам.
Алан заказал нам Rumbo Studio в Canoga Park, в которой очень нравилось работать Клинку, чтобы записать несколько живых песен. Canoga Park располагался там, где вырос Стивен, в Долине, которая находилась, по моим меркам, в другой стране. Думаю, что тогда они хотели увезти нас подальше от Голливуда, чтобы заставить сосредоточиться на записи. Алан снял для нас комнаты в Оуквудсе (Oakwoods), которые ничем не отличались от обычных гостиничных номеров по всему миру. Еще для всевозможных переездов он взял на прокат микроавтобус. По неясным для меня причинам водителем назначили меня.
Майк нанял себе в помощь нескольких настоящих профессионалов: Поки (Porky), известного гитарного техника, и Джейма-О (Jame-O), техника для ударных. На их счету были сотни записей; настоящие мастера своего дела, чьи вечеринки мы очень любили. Они были бесценными для нас.
Запись настоящего альбома в приличной студии была для нас в новинку: раньше мы записывали демо-версии в разных местах Лос-Анджелеса. Некоторые из них были довольно легендарными: ранние версии “Don’t Cry” и “Welcome to the Jungle” мы записали в Голливуде, в студии, похожей на ту, где Led Zeppelin записывали свой второй альбом. Некоторые наши сессии были легендарными в другом смысле, например, однажды мы втянулись в разборку с владельцем одной дерьмовой студии в Голливуде по поводу дополнительной платы. Он был чокнутым и наставил на нас пистолет.
«Черт возьми, вы должны заплатить мне», - сказал он, широко раскрыв глаза. – «Сейчас же!»
«О, да, конечно», - ответили мы. – «Да, мы чего-то тупим...ты прав, мы уходим».
Кто-то выкинул наши записи на улицу, и до выстрелов дело не дошло.
В первый день записи мы разбирали “Out Ta Get Me”, играя все, как и прежде, но в абсолютно новой обстановке: мы сидели в огромной гостиной и просто играли. Когда я прослушал запись, то понял, что в моих руках находится большая проблема: проходя сквозь студийное оборудование моя гитара звучала как дерьмо.
За весь период безрассудства я заложил почти все свои инструменты, включая Лес Пол Стива Хантера (Steve Hunter’s Les Paul). Когда мы репетировали в Бурбанке, я попросил Marshall прислать мне несколько усилителей, но так и не заплатил за них, поэтому компания забрала их обратно. У меня было три гитары, но я считал, что у меня не было ничего. Две из них были Jacksons, одну из которых сделали специально для меня: это был черный Firebird с моей тату Ширли (Shirley tattoo) на корпусе (звучала она дерьмово). Другая была похожа на прототип Strat, с дугой на конце, которую мне дали на время, а я так и не вернул ее. В мире существует всего лишь две такие гитары. Моей третьей гитарой был красный BC Rich Warlock. И ни одна из них не звучала должным образом, проходя через студийное оборудование.
Я очень расстроился и нервничал. Время шло, я должен был заставить свои гитары звучать на альбоме просто превосходно. Но я не знал, как это сделать, потому что был банкротом. я пытался меньше пить и прыгать, опираясь на опыт предыдущих сессий, понимая, что когда-нибудь соберусь и запишу все свои партии.
Остальным не нужно было этого делать – Иззи, Дафф и Стив играли превосходно, поэтому их партии не нуждались в доработке.
Запись, в отличие от проживания в Долине, проходила замечательно. После наших ночных вечеринок Том Зутот, Эксл, Дафф и Майк расходились по домам. Предполагаю, что мы с Иззи и Стивеном отправились в Оутвудс и продолжили веселиться. Обычно мы были очень возбуждены, поэтому не хотели сидеть дома; разумеется, мы очень быстро стали довольно проблематичными жителями Canoga Park. Мы считали, что ночная жизнь должна быть везде, поэтому искали что-нибудь похожее на рок-клуб, паб или бар. Мы заваливались туда и видели очень консервативных любителей диско, которые пытались навязать нам его или еще каких-нибудь завсегдатаев с окраин, создававших обстановку в стиле кантри.
В это же время Алан нанял нам охранника – парня по имени Льюис (Lewis), который ходил за нами. Его вес был то ли 300, то ли 400 фунтов (около 136 – 181 кг – прим. Nusha), а в его седане, которые выпускали в конце 70-х, водительское сиденье было полностью придвинуто к заднему, чтобы он мог на него сесть. Льюис был милым парнем, нравился мне, но во время выполнения своих служебных обязанностей он постоянно ел. Льюис избрал свой путь, не знаю, как ему удавалось пробираться к черному входу или куда-нибудь еще, куда мы шли, и одновременно забирать с кухни огромную коробку с едой. Обычно ему давали картонную коробку, битком набитую открытыми баночками со всем, что было в меню того или иного клуба. Причем в них было не буррито (испанское блюдо, лепешка с начинкой из мяса, сыра или бобов – прим. Nusha) или тако (острый соус к мясным блюдам – прим. Nusha) или еще какая-нибудь бесплатная еда – Льюису устраивали полноценный обед. Он забирал всю еду, относил в нашу машину и ел.
Тем временем, внутри клуба, трое из нас с трудом избегали всевозможных драк. Мы были психами, большую часть времени пугая людей, причем иногда это получалось просто ужасно. К счастью, толпа красношеих фермеров не тащила нас на парковку – иначе мы могли бы помешать Льюису обедать.
Ночная жизнь Долины довольно скучна, поэтому однажды ночью после отличного дня в студии и четырех часов упорного пьянствования, мы могли сделать только одно: разнести нашу комнату в Оуквудсе в стиле Кейт Мун (Keith Moon). Мы оторвали все, что не было прибито к стенам и разбили все на мелкие кусочки. Мы перевернули кровати, разбили светильники и вытащили все ящики на кухне. Мы разбили огромную раздвижную стеклянную дверь, окна, а также все зеркала, стаканы и тарелки в этой квартире; мы сломали телевизор и подставку, на которой он стоял. Обломки и стекла валялись повсюду. Я проснулся на кушетке, которая тоже была сломана, с безумным похмельем и осмотрел комнату сквозь еле открывшиеся глаза.
«Ого», - промямлил я...себе.
Когда мы с сообщниками окончательно проснулись, то договорились солгать: мы решили, что кто-то устроил погром в комнате, пока нас там не было. Мы пришли туда поздно ночью и сразу легли спать, предпочтя разобраться с этим утром. На следующий день в студии мы рассказали эту историю Алану, потому что в то время ему пришлось стать матерью нашей группы, как Малкольму Макларену (Malcolm McLaren) пришлось сделать это для Sex Pistols.
Мы продумали все детали нашей гребаной версии событий, но когда Алан начал задавать вопросы, история стала запутанной и прозрачной. Перед этим он вызывал нас по одному, и мы во всем признались. Забавно было, когда он принял свое решение. Алан решил приехать в Оуквудс и рассказать там эту же историю. Они на нее не купились – не знаю почему – поэтому эта история стала нашим клеймом позора. Мы были под запретом во всем Оуквудсе. Очевидно, запрет наложили навсегда на всю территорию, потому что спустя пять лет я жил в другом их районе, и опять создал кучу проблем, на сей раз по ошибке: моя змея – не помню, какая из них была тогда со мной – захотела приключений и заползла в туалет. Вылезла она в соседней комнате и кого-то очень сильно напугала. Я сожалею об этом...

Мы закончили записывать живьем основные версии песен всего лишь за несколько недель; все звучало великолепно – кроме моей гитары. Алан арендовал время в студии Take 1, чтобы записать мои партии, но у меня до сих пор не было подходящего инструмента. Я не знал, что делать; пытался круто играть и не показывать, что нервничаю, однако, наше время заканчивалось, а решение было не принято. В самый последний день в Rumbo Алан зашел в операторскую и положил кейс для гитары на маленький диванчик перед пультом. Небольшой участок комнаты, где стоял диван, освещался одной лампочкой, поэтому, когда Алан открыл кейс, стало прекрасно видно гитару.
«Я одолжил ее у одного местного парня в Рeдондо Бич (Redondo Beach)», - сказал он. – «Он сделал ее собственными руками. Попробуй сыграть на ней».
Она выглядела хорошо: это была изумительная копия Лес Пола 1959 года огненного цвета, без медиаторов, но с двумя звукоснимателями Seymour Duncan. Я взял ее в руки, она мне понравилась, но я ни разу не подключал ее с тех пор, как приехал на первую сессию в Take 1.
У меня остались романтические воспоминания о днях, проведенных там: с первого до последнего момента все, что там происходило, было для меня чем-то волшебным. Студия была маленькой комнатой без штор – просто восхитительная домашняя студия, но я впервые записывал только свои гитарные партии, и то, что мы там сделали, больше нельзя было повторить.
Когда я играл на своей новой гитаре, то думал, что она звучит довольно хорошо; теперь я был готов искать подходящие усилители. Мы начали испытывать различные усилители Marshall, но это оказалось очень трудоемким делом. Помню, притаскивал каждый арендованный усилитель в операторскую, подключал к нему микрофон и включал в сеть. Я брал несколько аккордов, а потом вместе с техником, Майком Клинком, переключали усилитель, и я продолжал играть. Майк что-то регулировал в операторской или менял настройки микрофонов, потом я брал еще несколько аккордов, и все начиналось снова. Все было бесполезно. Майк Клинк был вежливым и спокойным парнем, который разрешал нам делать все, что было нужно, даже если что-то могло и подождать: у меня находились все арендованные и возвращенные усилители; мы перепробовали восемь штук, прежде чем нашли тот, который отвечал моим требованиям. Это было похоже на божественное действие, потому что тот усилитель не продавался в магазинах – этот Marshall просто кто-то забыл.
Я пользовался им на протяжении всей записи и хотел оставить себе после окончания сессии; фирме-арендодателю я сказал, что его украли из студии. К сожалению, мой техник вернул его без моего ведома. Когда S. I. R. получила усилитель, про который я сказал, что он украден, они отказались вернуть мне его: когда я позвонил, мне сказали, что его уже кто-то арендовал.
Как бы то ни было, когда я услышал свою гитару через усилитель, то понял, что наконец-то все правильно; это был волшебный момент. Я подключил усилитель и все остальное, начал брать аккорды – ммм...неописуемо! Получилась отличная комбинация Les Paul / Marshall, при которой глубина гитарного тона и скрип усилителя превосходно сочетались. Все это звучало изумительно.
«Оставь так», - сказал Майк. «Не переключай. Вообще ничего не делай».
Он добавил несколько незначительных настроек и звучание стало еще лучше. Ничего не изменишь – ни настройки моей гитары, которые мы подбирали целую сессию, ни микрофоны, которые мы приносили, ни повороты ручек, ничего! Мы нашли то звучание, которое я искал, и не собирались ничего менять.
Эта гитара до сих пор со мной. Ее создал Джим Фут (Jim Foot), владелец Music Works в Редондо Бич. Он смастерил вручную около 50 таких копий Лес Пола, не упустив ни малейшей детали. Она навсегда стала моей единственной гитарой, и до сих пор остается незаменимой в студии. Ее звучание отличается на каждой записи, но это очень верная гитара. Она еще раз показывает, насколько капризен процесс записи: размеры и форма комнаты, используемый пульт, так же, как и молекулярные показатели воздуха – влажность и температура – играют огромную роль в звукозаписывающем процессе. Где находятся гитара и усилители, как они подключены к микрофонам; все эти вещи могут оказать сильное влияние на результат.
Тогда я ничего об этом не знал, но я рад тому, что мы ни на миллиметр не передвигали ни гитары, ни усилители во время записи Appetite – в то время это было довольно забавно. Но сейчас я понимаю, почему никогда не смогу повторить точно такое же звучание, как на тех сессиях. Это нечто больше, чем просто играть на таких же инструментах в похожей комнате. Существует множество интересных приспособлений для инструментов и необходимых технических штучек для усилителей, которыми я пользовался во время записи Appetite, но их уже нельзя точно воссоздать. Сейчас я использую усовершенствованный Marshall, похожий на прежний, но даже с той самой гитарой не могу добиться такого же звучания. Это невозможно, потому что у меня нет той самой студии и тех самых условий. Те сессии были единственными в своем роде.