Перевод Тимофеевой Людмилы и Nusha

Глава I. Stoked (Кочегар)

ЧАСТЬ 1

Я родился 23 июля 1965 года в Хампстеде, Англия и вырос в Сток-на-Трэнте (Stoke-on-Trent), городе, в котором за 20 лет до моего рождения появился Лемми Килмистер (Lemmy Kilmister) из Motorhead. Как известно, это был год рок-н-ролла, в то время стало больше всего хорошего, чем за все предыдущее время, год, когда несколько отдельных групп изменили поп-музыку навсегда. The Beatles выпустили Rubber Soul, год, когда Stones выпустили Rolling Stones No. 2, лучшее из их коллекции блюзовых каверов. Это была творческая революция, подобной которой никогда не было. Я горжусь тем, что я - производный продукт этого.
Моя мама - афроамериканка, а мой папа - белый англичанин. Они встретились в Париже в 60-х, влюбились и появился я. Их межрасовый, интернациональный брак был ненормальным явлением; но никто не мог остановить их безграничное творчество. Я благодарен им за то, кем они были. Благодаря им я не был беззащитным перед окружающим меня миром, таким богатым и многокрасочным и уникальным, так, что даже когда я был очень маленьким, я набирался опыта по производящим на меня впечатление вещам. Мои родители относились ко мне равноправно, как только я смог это понять. И они учили меня на практике, как справляться с тем, что встретиться мне на моём пути в единственном образе жизни, который я когда-либо знал.
Моей маме, Оле (Ola), было семнадцать, а моему папе, Энтони (Anthony), было двадцать, когда они встретились. Он родился художником, и как делали все художники в истории, он оставил свой скучный родной город, чтобы найти себя в Париже. Моя мама была развита не по годам, и она была очень энергичной, а также молодой и красивой; она покинула Лос-Анджелес, чтобы посмотреть на мир и завести новые знакомства. Когда их пути пересеклись, они влюбились, они поженились в Англии. И потом, когда появился я, они решили строить свои жизни вместе.
Карьера моей мамы, как костюмерного дизайнера началась примерно в 1966, и даже более того, её клиентами были Флип Уилсон (Flip Wilson), Ринго Стар, и Джон Леннон. Также она работала для Pointer Sister, Helen Reddy, Linda Ronstadt, и James Taylor. Sylvester тоже был её клиентом. Он был с нами не долго, но он был единственным артистом диско, который был такой же, как безбашенный Sly Stone. У него был великий голос, и он был суперклёвым человеком в моих глазах; он подарил мне черно-белую крысу, которую я назвал Микки. Микки был забиякой. Он никогда не боялся, когда я кормил крысами своих змей. Он уцелел, потому что спрятался между моей кроватью и окном, потом оттуда его вытащил мой младший брат, а когда он три дня спустя появился в дверях нашего черного хода, выглядел он ужасно. Микки также пережил случайное удаление кончика своего хвоста, когда внутренняя раздвижная система нашей диван - кровати обрубила ему хвост, а также его запирали на год без еды и воды. Мы по ошибке оставили его в нашей комнате, и когда мы, в конце концов подняли несколько коробок, Микки вылез ко мне, как будто меня не было один лишь день, и спрашивает "Эй! Где ты был?"
Микки был самым запоминающимся из моих домашних животных. Их было много, от горного льва, Кэртиса (Curtis), до множества змей, которых я разводил. В основном я сам учился выращивать животных и определённо к животным, которые жили у меня, я относился лучше, чем к большинству людей, которых я знал. Те животные и я имели свою точку зрения, которую большинство людей забыли: в конце дня жизнь - это только выживание. Однажды выучив урок, завоевываешь доверие животных, которые могли съесть тебя на дикой природе, набирая полезный опыт.
Вскоре, после того как я родился, моя мама вернулась в Лос-Анджелес., чтобы продать свой бизнес и заложить финансовый фундамент нашей семьи. Мой папа растил меня в Англии, у своих родителей, Чарльза и Сибил Хадсон (Charles and Sybil Hudson's) целых четыре года - и это было не просто для него. Я был ребёнком с достаточно развитой интуицией, но я не смог разглядеть напряженность в семье. У моего папы и его отца, Чарльза, как я понял, были очень плохие отношения. Тони был средним из трех братьев, и он был выскочкой, как обычно бывает со средними детьми. Его младший брат, Ян, и старший брат, Давид, в глазах их семьи имели хорошую оценку. Мой отец ходил в школу искусств; он был полной противоположностью деду. Тони было шестнадцать; и он следовал всему, во что верил также искренне и безоговорочно, как отец осуждал его. Мой дедушка Чарльз, был пожарником из Стоука (Stoke), чье общество за всю свою историю не менялось. Многие, кто проживали в Стоуке, никогда его не покидали; многие, в том числе и мой дедушка, никогда не осмеливались уезжать за сотню миль южнее Лондона. Упорное желание Тони посещать художественную школу и рисовать красками, было тем, с чем Чарльз не смог смириться. Их конфликт убеждений постоянно подпитывался аргументами и не раз приводил к яростным обвинениям; Тони утверждал, что Чарльз осуждал его за то, чем сам регулярно занимался в своей молодости.
Мой дедушка был типичным представителем Великобритании 1950 годов, так же как и его сын был образцом шестидесятых. Чарльз хотел всё на своих местах, в то время как Тони хотел менять и переделывать всё это. Я полагаю, что мой дедушка был порядком потрясен, когда его сын вернулся из Парижа влюбленным в беззаботную черную американку. Мне интересно, что он ответил, когда Тони сказал ему, что собирается жениться и воспитать своего новорожденного ребенка в их доме, пока они моя мама не приведут свои дела в порядок. Учитывая все обстоятельства, я был взволнован тем, сколько дипломатии проявили вовлеченные стороны.
Мой папа взял меня в Лондон тогда, когда я мог прилично вести себя всю дорогу. Может быть мне было два, а может три, но интуитивно я понимал, что это очень далеко от Стоука, нескончаемые мили коричневых кирпичных домов, и необычных и привлекательных семьей, потому что мой папа участвовал в богемских праздниках. Мы могли целыми днями валять дурака и не вспоминать о повседневной жизни. Там были лампы Лавы(Lava lamps) и черные огни, и электрическая подсветка открытых палаток и художников вдоль Portobello Road. Мой отец никогда не подстраивался под обыденный темп, но у него был свой стиль жизни - среди осмоса (osmosis). Он как будто впитал в себя основные моменты того типа жизни: любовь к приключению, отправляясь в путь только в одной рубашке на плечах, находя приют в квартирах, полных интересных людей.
Мои родители научили меня многому, но я рано выучил их самый главный урок - нет ничего лучше, чем жизнь в дороге.
Я вспоминаю много хорошего о Лондоне. Я был в центре внимания бабушки и дедушки. Я ходил в школу. Я играл в The Twelve Days of Christmas, я был лидером в The Little Drummer Boy. Я рисовал всё время. И однажды в выходные, я посмотрел The Avengers и The Thunderbirds. Телевидение в конце шестидесятых в Англии было очень ограниченным и на нём сильно отразилось Вторая мировая война, Черчиллю виделся мир поколением дедушки. Там было только три канала, и только два часа в неделю шли те две программы, всё остальное время там показывали только новости. Я не удивлялся, что поколение моих родителей бросались очертя голову в изменения культуры, которые им давала жизнь в дороге.
Однажды Тони и я присоединились к Оле в Лос-Анджелесе, с тех пор он больше никогда не общался со своими родителями. Они быстро исчезли из моей жизни, но я часто скучал по ним, когда вырос. Моя мама поддержала моего папу, когда он решил остаться, и обняла его, но это не имело значения; у него не было интереса. Я не видел никого из моих английских родственников, до тех пор, пока Guns N'Roses не стали знаменитыми. Когда мы играли на стадионе Уэмбли в 1992 году, семья Хадсонов вышла во всей своей красе: перед концертом за кулисами я видел одного из своих дядек, моего кузина, и моего дедушку, это была его первая поездка в Лондон из Стоука, выпив с каждым ликера в нашей раздевалке. Расходуемый полностью, наш рейдер алкоголя (booze rider) в те дни мог бы убить кого угодно, но не нас.
Моим первым воспоминанием о Лос-Анджелесе была песня the Doors "Light my fire", звучащая из граммофона моих родителей каждый божий день. В конце шестидесятых и начале семидесятых Лос-Анджелес был местом объединения молодых британцев, связанных с искусством или музыкой; там была активная творческая работа, по сравнению с нудной системой в Англии, и погода была ничего, по сравнению с дождями и туманами в Англии, это был просто Рай. Помимо этого переезд в Америку из пустынной Англии был лучшим способом ухода от этой системы и воспитания - и мой папа был очень рад сделать это.
Моя мама продолжила свою работу модным дизайнером, а мой папа проявил свой природный художественный талант в графических рисунках. У моей мамы были знакомые в музыкальной индустрии, и её муж вскоре стал дизайнером обложек альбомов. Мы жили за счет Laurel Canyon Boulevard, в шестидесятых, всё общество было на вершине Lookout Mountain Road. Та область Лос-Анджелеса всегда была творческим приютом из-за богемской природы и потрясающего пейзажа. Дома располагались прямо на склоне горы среди пышной листвы. Это были бунгало с пансионами и с нечётными номерами домов, которые предполагают очень органическое, коммунальное проживание. Много известных артистов и музыкантов жили во времена моего детства: Джонни Митчелл (Joni Mitchell) жил через пару домов от нашего. В то время Джим Моррисон (Jim Morrison) жил за магазином (Canyon Store),а также юный Глен Фрей (Glen Frey), который только-только присоединился к Тhe Eagles. Там была особая атмосфера единения: мая мама делала эскизы одежды Joni, а мой папа оформлял обложку её альбома. Дэвид Гефен (David Gefen) был нашим близким другом, и я хорошо помню его. Он подписал контракт с Guns'N'Roses год спустя, хотя в тот момент он не знал - кто я - и я не сказал ему. Он позвонил Оле на Рождество в 1987 и спросил её, чем я занимаюсь. "Тебе следует знать, чем он занимается" - ответила она, " ты ведь записывал его группу".
Через год или два, прожитых в Laurel Canyon мы переехали немного южнее, в квартиру на Doheny. Я сменил школу, и в тот момент я понял, насколько отличается жизнь среднестатистического ребенка от моей. У меня никогда не было традиционной детской комнаты, полной игрушек и основных цветов. Наши дома никогда не красили в какие-либо общие нейтральные цвета. В воздухе витали чайный аромат и запах ладана. Замысел обычно был ярким, но цвет проекта, как правило, был темным. Это было забавно для меня, потому что я никогда не интересовался общением с ровесниками. Я предпочитал компании взрослых, так как друзья моих родителей до сих пор являются одними из самых ярких личностей, которые я когда-либо знал.
Я слушал радио 24/7, обычно KHJ на коротких волнах. Я засыпал с включенным приемником. Я выполнял домашние задания и получал хорошие оценки, несмотря на то, что мой учитель говорил, что моего внимания хватало на очень короткое время, и что я постоянно мечтал о чем-то. Честно сказать, моей страстью была живопись. Мне нравился французский постимпрессионист Генри Руссо (Henri Rousseau), как и он, я рисовал природу джунглей, полных моих любимых животных. Моя одержимость змеями началась очень рано. Сначала мама брала меня в Big Sur, Калифорния, навестить друзей и отдохнуть там в кемпинге; мне было шесть лет и я часами пропадал в лесу, ловя змей. Я залезал под каждый куст и дерево до тех пор, пока не заполнял пустой аквариум. Затем я выпускал их обратно.
Это не было просто моей прихотью на том пикнике: моя мама и ее подруги были такими же дикими, беззаботными молодыми женщинами, которые весело гоняли на мамином Фольгсвагене (Volkswagen Bug) по извилистым обрывистым дорогам. Я помню, что мы ехали, превышая скорость, я находился на пассажирском сиденье и был напуган до смерти, посмотрев в окно на скалы и океан, в миллиметрах от моей двери.
Вид гитары до сих пор заводит меня.

ЧАСТЬ 2

Коллекция альбомов, принадлежащая моим родителям, была безупречной. Они слушали все: от Бетховена до Led Zeppelin и я продолжал искать неизданные записи для их библиотеки, когда был подростком. Каждый день я узнавал новых артистов, потому что родители постоянно водили меня на концерты, и, к тому же мама часто брала меня с собой на работу. С раннего возраста я открыл для себя изнанку развлечений: я видел изнутри многие записывающие студии и репетиционные базы также хорошо, как телевизор или кинотеатр. Я видел многие записывающие и репетиционные сессии Джонни Митчелла; также я видел как Флип Уилсон (комик, который был очень известен ранее, но сейчас его забыли) записывал свое телешоу. Я видел австралийскую поп-певицу Хелен Редди (Helen Reddy) на репетициях и на выступлениях, а еще когда Линда Ронстардт (Linda Ronstadt) играла в The Troubador (клуб в Лос-Анджелесе). Мама также брала меня с собой, когда она шила одежду для Билла Косби (Bill Cosby) и сделала для его жены несколько вещей; я помню, как ходил с ней смотреть на Pointer Sisters. Все это было направлением ее карьеры, но когда мы жили в квартире на Doheny, ее бизнес серьезно пошатнулся: Карл Симон (Carly Simon) приходил домой, так же соул-певица Минна Риппертон(Minne Ripperton). Я встречал Стиви Уандера (Steve Wonder) и Дайну Росс (Diana Ross). Мама рассказывала мне, что еще я виделся с Джоном Ленноном, но, к сожалению, я этого не помню. Я вспоминаю встречу с Ринго Старом: мама разрабатывала дизайн для одежды Parliament-Funkadelic, в которую был одет Ринго на обложке его альбома Goodnight Vienna 1974. Это была одежда с завышенной талией, металлического серого цвета с белой звездой на середине груди.
Каждый визит за кулисы во время работы моей мамы оказывал на меня странное магическое действие. У меня не было мыслей по поводу продолжения, но я был очарован устройствами с другой стороны представлений и это очарование продолжается до сих пор. Кулисы, забитые инструментами в ожидании группы, впечатлили меня. Вид гитары до сих пор заводит меня. Это нечто необъяснимое в обоих из них: они дают игрокам возможность выйти за пределы реальности.
Мой брат, Альбион (Albionn), родился в декабре 1972. Это изменило бурную жизнь моей семьи на более спокойную, обыденную; внезапно среди нас появилось новое лицо. Круто иметь младшего брата, и я был рад быть его нянькой: мне нравилось, когда мои родители просили меня приглядеть за ним.
Но это продолжалось недолго, до того момента, когда я заметил серьезные изменения нашей семье. Мои родители были уже не такими, как когда-то и все чаще находились по одиночке. Я думаю, что все изменилось к худшему, когда мы переехали в квартиру на Doheny Drive и бизнес моей мамы стал более успешным. Наш адрес был 710 North Doheny, между прочим, сейчас там в декабре продают рождественские елки. Также могу упомянуть о том, что нашим ближайшим соседом был оригинальный человек, называющий себя Черным Элвисом (Black Elvis), которого можно встретить на тусовках в Лас-Вегасе - если кому-нибудь это интересно.
Сейчас, став старше, я смог понять те спорные вопросы, которые возникали во взаимоотношениях моих родителей. Моему папе никогда не нравилось то, насколько моя мама была близка со своей мамой. Ее финансовая помощь нашей семье била по его гордости. Его пьянство не меняло положение дел: мой отец любил много выпить. Он был обычным пьяницей: он никогда не буйствовал, потому что он понимал, что это было бы слишком брутально, но у него никогда не было хорошего настроения после выпивки. Когда он напивался, он мог бы наговорить кому-нибудь лишнего по поводу расходов. И нет нужды говорить, что он сжег много мостов на этом пути.
Мне было всего восемь, но мне пришлось узнать, что что-то идет не так. Мои родители всегда обращались друг к другу только с уважением, но за месяц до развода они совершенно избегали друг друга. Моя мама частенько не ночевала дома, и мой отец проводил эти ночи на кухне, хмурый и одинокий, пил красное вино и слушал фортепианные композиции Эрика Сати (Eric Satie). Когда моя мама была дома, мы с отцом отправлялись на долгие прогулки.
Он гулял везде, в Англии и Лос-Анджелесе. В Лос-Анджелесе до времен Чарльза Мэнсона (Charles Manson) - перед тем, как семья Мэнсонов убилa Шэрон Тейт (Sharon Tate) и ее друзей - мы также путешествовали автостопом. Лос-Анджелес был непорочным до этого события, те убийства обозначили конец мечтательному идеалу шестидесятых - эпохе Хиппи (Frower Power).
Мои детские воспоминания о Тони являются кинематографическими; все дни мы искали правду его позиций. Во время одной из таких прогулок, которую мы закончили в Fatburger (фаст-фудовское кафе), он сказал мне, что он и мама развелись. Я был опустошен; единственное постоянство, которое я когда-либо знал, было разрушено. Я не задавал вопросов, я просто уставился на свой гамбургер. Потом, когда моя мама решила мне объяснить ситуацию, она обратила моё внимание на материальные привилегиях: У меня было бы два дома, чтобы жить в них. Я думал об этом некоторое время, и принял решение, звучавшее как ложь; я кивал в то время, пока она говорила, но я перестал слушать.
Развод моих родителей был мирный и какой-то не ловкий, потому что они не разошлись окончательно до последних лет. Они часто жили на близкой дистанции друг от друга и общались в том же самом круге друзей. Когда они разошлись, моему брату было всего два года, по понятным причинам они решили, что будет лучше, если о нём будет заботиться его мама, но оставили за мной выбор между ними двумя, и я выбрал жить с моей мамой. Мама помогала нам, как могла, она уезжала, если этого требовала её работа. Из-за этого, мой брат и я, таскались между маминым домом и бабушкиным. Дом моих родителей всегда был оживленным, интересным и нетрадиционным - но он всегда был крепким.
Однажды их узы были разбиты, но всё же, эта неизбежная перемена стала для меня нормальной.
Этот разрыв был очень тяжёлым для моего отца, и я почти не видел его в то время. Этот разрыв был тяжёлым для всех нас; но, в конце концов, это стало для меня реальностью, однажды я увидел мою маму в компании другого мужчины. Этот мужчина был Дэвид Боуи.
В 1975 моя мама начала работать с Дэвидом Боуи, в то время он записывал Station to Station; она придумывала ему одежду со времён Young Americans. И когда его пригласили для участия в съемках фильма "Инопланетянин" ("The Man Who Fell to Earth") , моя мама была нанята костюмером фильма, который снимали в Нью Мексико. В процессе съемок у неё и Боуи начался малозначимый роман. Оглядываясь на это сейчас, это не было чем-то большим, чем просто договор, но в то время, это было выглядело как чужая земля на твоём заднем дворе.
После того, как мои родители развелись, моя мама, мой брат, и я переехали в дом на Rangely Drive. Это был очень крутой дом: стены в зале были, как голубое небо и они были раскрашены облаками. Там было пианино, и коллекция записей моей мамы занимала почти все свободные стены. Там было мило и уютно, Боуи часто приходил, вместе со своей женой, Энджи (Angie), и их двухгодовалым сыном Зоуи (Zowie). Семидесятые были уникальны: казалось для Боуи совершенно нормально придти с женой и сыном в дом его любовницы, и нам всем приходилось уживаться. В то время моя мама практиковала те же самые заумные размышления Боуи. Они распевали монотонные песни перед алтарём, который стоял у нее в спальне.
Я принял Боуи, когда узнал его поближе, потому что он хитрый, смешной и безумно творческий. Мои впечатления о нём, негласно обогатили мои впечатления о нём на сцене. Я ходил с мамой посмотреть на него в Лос-Анджелесский Форум (L.A. Forum) в 1975, и, с тех пор прошло много времени, но в момент, когда он вышел на сцену, в своём образе, я был очарован. Его концерт был абсолютным перфомансом. Я видел знакомые черты этого парня, преувеличенные до крайности. Он покорил вершину рока именно поэтому: быть рок звездой, это значит стоять на перекрёстке того, кто ты, и кем ты хочешь быть.

Глава 2.

ЧАСТЬ 1

Никто не знает, когда земля уйдет из-под ног; все изменения в жизни обычно не объявляют о себе. В то время как инстинкт и интуиция могут предупредить тебя, они могут немного подготовить тебя к щелчку судьбы по твоему носу. Гнев, смятение, печаль, и разочарование нарастают в тебе как снежный ком. Требуются годы для охлаждения эмоций, в то время как ты прилагаешь все усилия, чтобы видеть сквозь ураган.
Развод моих родителей было примером приемлемого расставания. Не было никаких ссор или безобразного поведения, никаких адвокатов и никаких судов, и все же мне потребовалось время, чтобы смириться с этим. Я потерял часть себя и должен был прийти к соглашению с самим собой. Я многому научился, но те занятия не помогли мне позже, когда еще одна семья в моей жизни распадалась. Я видел признаки распада Guns N' Roses . Но даже мой уход из группы в тот момент не спас меня от той самой снежной бури чувств, точно также было трудно снова искать свой путь к самому себе.
Когда мои родители разошлись, я внезапно изменился. Внутри я был все еще послушным ребенком, но внешне я стал проблемным подростком. Выражение моих эмоций до сих пор является одной из моих слабостей, и мои чувства, когда бросая вызов словам, я решительно доводил свои намерения до конца, стали чем - то вроде дисциплинарной проблемы в школе.
Обещание моих родителей двойного местожительства, которое не изменило бы по сути ничего, не было сдержано ими. Я едва видел своего папу в течение первого года или по отдельности их, и когда это случалось, было впечатляюще и непонятно. Я уже говорил, он тяжело переносил развод, и видеть его таким было нелегко для меня; некоторое время он не мог работать вообще. Он жил скромно и тусовался у своих друзей художников. Иногда я навещал его, в то время как он и друзья зависали, пили много красного вина, и обсуждали искусство и литературу, беседа, обычно заканчивающаяся темой Пикассо (Picasso), любимого художника моего папы. Папа и я могли пойти искать приключения, или в библиотеку или в художественный музей, где мы были предоставлены сами себе.
Моя мать бывала дома меньше чем когда-либо; она постоянно работала, часто отсутствовала, чтобы содержать моего брата и меня. Мы проводили много времени с моей бабушкой по маминой линии, которая всегда была нашим ангелом хранителем, когда мама не могла сводить концы с концами. Мы также проводили время с моей тетей и кузенами, которые жили в огромном Южном Центре Лос-Анджелеса (South Central L.A). Их дом был сумасшедшим, заполнен энергией большого количества детей. Наши визиты туда обеспечили некоторую регулярность в наш семейный образ. Но, принимая все во внимание, у меня было много свободного времени, и я использовал его в своих интересах.
В двенадцать лет я был почти взрослым. У меня был секс, я пил, я курил сигареты, я принимал наркотики, крал, я был выгнан из школы, и, если бы мой несовершеннолетний возраст, я мог не раз бы сесть в тюрьму. Я играл роли, делая свою жизнь такой же интенсивной и непостоянной, что соответствовало моему внутреннему состоянию. Черта, которая по-настоящему мне присуща была в тот период: интенсивность, с которой я преследовал свои интересы. Моя главная страсть, к моменту, когда мне исполнилось двенадцать, изменилась от рисования до велосипедного мотокросса.
В 1977 велосипедные гонки были самым новым экстремальным видом спорта, следовавшим за серфингом и повальным увлечением катанием на скейте в конце шестидесятых. Уже было несколько ярких звезд, таких как Стью Томпсон (Stu Thompson) и Скотт Брайтхаупт (Scott Breithaupt); несколько журналов, таких как Bicycle Motocross Action и American Freestyler, и множество полупрофессиональных и профессиональных соревнований. Моя бабушка купила меня велосипед Webco, и я был покорен. Я начал выигрывать гонки и про меня напечатали в нескольких журналах как о многообещающем наезднике в возрастной категории 13-14 лет. Мне нравилось все это; я был готов для профессиональных гонок, как только найду спонсора, но кое-чего не хватало. Мои чувства были мне недостаточно ясны, чтобы выразить насколько велогонки не удовлетворяли мои потребности. Я понял это только несколько лет спустя.
После школы я болтался в веломагазинах и стал членом велокоманды магазина под названием Spokes and Stuff , где я начал тусоваться в компании более взрослых друзей, некоторые из которых работали в Schwinn в Санта-Монике. Около десяти человек кружили каждую ночь по Голливудским холмам, и двое из них — они были братьями — пришли из неблагополучной семьи. Мы нашли друг с другом общий язык: наше время, проведенное вместе, было единственными регулярными товарищескими отношениями, на которые мог рассчитывать любой из нас.
Мы могли встречаться каждый день в Голливуде и катались на велосипедах по улицам от Калвер Сити (Culver City) до Ла Бри Ти Питс (La Brea Tar Pits). Мы прыгали с любой наклонной поверхности, которую только могли найти, и неважно, полночь или час пик, нам было наплевать на прохожих. Мы были только задиристыми подростками на двадцатидюймовых велосипедах, но умноженных на десять, стайкой проносящейся по тротуару с бешеной скорости, мы были силой, с которой придется считаться. Мы вскакивали на автобусную скамью, иногда даже в тот момент, когда какой-нибудь несчастный незнакомец сидел там, мы прыгали через пожарные насосы, и мы постоянно соперничали, пытаясь превзойти друг друга. Мы были разочарованными подростками, которые пытаются управлять трудными периодами своей жизни, и мы вели себя как прыгающие Банни (кролики) на тротуарах Лос-Анджелеса
У нас был трек для мотоциклетных гонок в Вэлли (Valley), в молодежном центре в Резеде (Reseda) . Это было примерно в пятнадцати милях от Голливуда, и является амбициозной целью для велосипедистов BMX. Мы обычно прицеплялись к бамперам на Бульваре Лавр Каньон (Laurel Canyon Boulevard), чтобы побыстрее добраться до места. Все это фигня, скажу я вам, проезжающие мимо автомобили мы рассматривали как лыжный подъемник: мы ждали на обочине, затем один за другим мы цеплялись за автомобиль и въезжали с его помощью на холм. Балансирование на велосипеде, даже одному с низким центром тяжести, одновременно держась за автомобиль, едущий со скоростью тридцать или сорок миль в час, было волнующим, но сложным заданием даже на ровной поверхности; не говоря уж о попытках удержать равновесие на серпантинах Каньон Лавра. Я до сих пор удивляюсь, как мы не погибли тогда. Больше всего меня поражает воспоминание о той поездке, вверх и вниз по холму, как правило, без тормозов. Я так понимаю, что будучи самым молодым, каждой поездкой я хотел кое-что доказать своим друзьям: судя по их лицам после некоторых из моих трюков, я имел успех. Хоть они были всего лишь подростками, но моих друзей трудно было чем-то удивить.
Честно говоря, мы были небольшой бригадой. Одним из них был Дэнни Маккрекен (Danny McCracken). Ему было шестнадцать; сильный, серьезный, молчаливый тип, все инстинктивно понимали, что с ним лучше не связываться. Однажды ночью Дэнни и я украли велосипед с изогнутым рулем и в момент своего неспешного прыжка кроликом (bunny-hopped) он сломал руль, насмешив нас всех, споткнулся и упал, разрезав запястье. Я видел, что случилось, и наблюдал за этим будто в замедленной съемке, в тот момент как брызги крови разлетались повсюду.

ЧАСТЬ 2

A-а-а!" орал Дэнни. Даже несмотря на боль, голос Дэнни был странно тихим, учитывая его размеры вроде Майка Тайсона.
"Святое дерьмо!"
"Мать твою!"
"Гребаный Дэнни!"
Дэнни жил за углом, поэтому двое из нас держали его за запястье, чтобы уменьшить кровотечение, пока мы вели его домой.
Мы дошли до его подъезда и позвонили в звонок. Его мама открыла дверь, и мы показали запястье Дэнни. Она смотрела на нас без особого беспокойства, недоверчиво.
"Что, мать вашу, мне с этим делать?" сказала она, и хлопнула дверью.
Мы не знали, что делать; к этому времени лицо Дэнни побледнело. Мы даже не знали, где поблизости находится больница. Мы вели его назад по улице, все в крови, которая не переставала течь, и тормознули первый попавшийся автомобиль.
Я заглянул в окно. "Эй, мой друг истекает кровью, Вы можете отвезти его в больницу?" сказал я нервно. "Он может умереть!" К счастью леди, сидящая за рулем, была медсестрой.
Она посадила Дэнни на переднее сиденье, и мы следовали за ее автомобилем на наших велосипедах. Когда он вошел в приемный покой, Дэнни не мог ждать ни минуты; кровь текла из его запястья как у жертвы триллера, поэтому его пропустили без очереди, несмотря на протесты ожидающей и злящейся толпы. Доктора зашили его запястье, но на этом дело не закончилось: когда он вышел в приемный покой, где мы ждали его, почему-то внезапно лопнул один из его свеженаложенных швов, выпуская струю крови вверх, оставив след через потолок, что взбесило и вызвало отвращение у всех присутствующих. Само собой разумеется, его повторно провели к доктору; второй попытка наложения швов была успешной.
ЕДИНСТВЕННЫМИ ПОСТОЯННЫМИ ЧЛЕНАМИ НАШЕЙ БРИГАДЫ были Джон и Майк, которых мы звали Братьями Ковейбанги ( Brother Cowabunga). Они были постоянными участниками потому, что: жили в Долине (Valley), где процветала типичная американская пригородная жизнь, их родители не были в разводе, у них была сестра, и все они жили в милом причудливом доме. Но они не были единственной парой братьев: был также Джеф и Крис Гриффины (Jeff and Chris Griffin); Джеф работал в Schwinn, а Крис был его младшим братом. Джеф был самым взрослым из нашей команды; ему было восемнадцать, и у него была работа, к которой он относился серьезно. Эти двое не были столь же функциональны как Ковейбанги (Cowabungas), потому что Крис отчаянно пытался быть похожим на своего старшего брата, но безуспешно. У них была горячая сестра по имени Трэйси (Tracey), которая красила волосы в черный цвет, несмотря на то, что все в ее семье были натуральными блондинами. У Трэйси был готический стиль раньше, чем он вошел в моду.
И был Джонатан Уоттс (Jonathan Watts), который был настоящим лидером среди нас. Он был совершенно безумен; он мог сделать все, что угодно, независимо от телесного повреждения или потенциального лишения свободы, которое могло бы случиться с ним. Мне было всего двенадцать, но даже в этом случае, я знал достаточно о музыке и людях, чтобы найти это немного странным, что Джонатан и его папа были поклонниками Jethro Tull. Я подразумеваю, они боготворили Jethro Tull. Мне жаль, что Джонатана больше нет с нами; он умер трагически от передозировки после многолетнего пьянства и последующего пребывания в обществе Анонимных Алкоголиков. Я потерял связь с ним очень давно, но я снова увидел его на встрече AA, которую мне надлежало посещать (мы доберемся до всего этого совсем скоро), после того, как я был арестован однажды ночью в конце восьмидесятых. Я не мог поверить в это; Я приходил на эти встречу и слушал всех этих людей, разговаривал и, через некоторое время понял, что парень, ведущий встречу, был не кто иной как Джонатан Уоттс. Время - такой мощный катализатор изменений; Вы никогда не знаете, как расстанутся родственные души — или где они могут увидеться снова.
Возвращаясь в прошлое, те парни и я провели много вечеров в Laurel Elementary School (школа), творчески используя их детскую площадку. Это было тусовочным местом для каждого ребенка в Голливуде, с велосипедами, роликовой доской, немного выпивки, или травы, чтобы покурить. У детской площадки было два уровня, связанные длинными конкретными скатами; это для тренировок конькобежцев и велосипедистов. Мы полностью завладели всем этим, используя все столики детской площадки в своей конструкции. Я не горжусь этим разрушением общественной собственности, но езда вниз и вверх на тех двух скатах вызывала столь острые ощущения, которые стоили этих жертв. Это место привлекало внимание многих малолетних преступников и других детей Голливуда, которые здесь продолжали свои великие дела. Я помню Майка Балзари (Mike Balzary), более известного как Блоха (Flea), зависающего там, играющего на своей трубе и рисующего граффити на стенах, создавая целые фрески. Это был неправильный форум, но все там гордились сценой, которую мы создали. К сожалению, ¬студентам и учителям той школы платили, чтобы каждое утро они смывали наши художества.
Однажды директор неблагоразумно решил взять дело в свои собственные руки, решив противостоять нам ночью. Это не привело ни к чему хорошему; мы продолжали насмехаться над ним, он был слишком рассерженный, и мои друзья, и я начали с ним драку. Это вышло из-под контроля настолько быстро, что прохожий вызвал полицейских. Ничто не распугивает стайку детей как звук сирены, так что большинство из нас сбежали. К сожалению, я не был одним из них. Я и еще один парень были единственными пойманными; нас прицепили наручниками к перилам перед школой, прямо на улице, выставив нас на всеобщее смотрение. Мы были как два привязанных животных, попавших в западню и оттого совершенно несчастных. Мы отказались сотрудничать: мы поступили по хитрому, мы назвали ми ненастоящие имена. Они продолжали допрашивать, пытаясь испугать нас, но мы отказались говорить наши имена и адреса, и так как двенадцатилетние не носят удостоверений личности, они были вынуждены позволить нам уйти.
ПОЛОВАЯ ЗРЕЛОСТЬ НАСТУПИЛА ДЛЯ МЕНЯ приблизительно лет в тринадцать, в то время когда я посещал Bancroft Junior High в Голливуде (школу). Независимо от моих чувств к распавшейся семье, развод уступил свое первостепенное значение интенсивному гормональному развитию. Просиживание целого дня в школе казалось бессмысленным, поэтому я начал прогуливать занятия. Я начал регулярно курить коноплю и активно ездить на своем велосипеде. Я нашел способ самоконтроля; я только хотел быть независимым и делать то, что хочу. Однажды ночью, когда я с моими друзьями размышлял о том, как ворваться в Spokes and Stuff — тот самый магазин велосипедов, где мы тусовались, — по какой причине я не могу помнить, я заметил ребенка, шпионящего за нами через окно квартиры через переулок.

ЧАСТЬ 3

"Какого черта ты пялишься?" завопил я. "Нечего смотреть на меня!" Затем я бросил кирпич в его окно.
Его родители вызвали полицейских конечно, и патруль, ответивший на запрос, преследовал моих друзей и меня по всему городу до утра. Мы спасали свои жизни, гоняясь по всему Голливуду и Западному Голливуду; мы ездили по улицам с односторонним движением в противоположном направлении, мы сворачивали в переулки и мчались через парки. Они были столь же стойки как Джимми Попи Дойл (Jimmy "Popeye" Doyle), герой Джина Хекмана в фильме Французской Связной (The French Connection); каждый раз, когда мы сворачивали за угол, они были там. В общем, мы сбежали в Голливудские Холмы и спрятались в отдаленном каньоне как стайка бандитов Дикого Запада. И как в лучших вестернах, когда мы решили, что стало безопасно покинуть укрытие и вернуться на ранчо, нас поджидали у входа те самые полицейские.
Я предполагаю, что раз я был самым маленьким, они решили преследовать меня, когда мы с моими друзьями разделились. Я упорно мчался, через весь квартал, пытаясь отстать от них, пока я наконец не нашел убежища в подземном гараже, я спустился вниз на несколько уровней, петляя между стоящими автомобилями, скрылся в темном углу, и лег на пол в надежде, что они меня не найдут. Они спускались пешком и к тому времени, когда они добрались до моего уровня, я думал, что мне крышка. Они бдительно искали между автомобилями, высвечивая своими фонарями, не доходя около сотни футов до меня, они развернулись. Мне повезло. Это сражение между моими друзьями и LAPD продолжалось до конца лета, и это конечно не было конструктивное использование моего времени, но, по сути, мне все это представлялось очередной забавой.
Я довольно успешно хранил секреты своих дел при себе, но когда я ошибался, моя мать и бабушка были очень снисходительны ко мне. Став подростком, я дома практически не появлялся. Летом 1978, я понятия не имел, что моя бабушка переехала в громадный новый комплекс, который занимал весь квартал между Кингс Роад (Kings Road) и Бульваром Санта-Моники (Santa Monica Boulevard), хотя я знал здание хорошо, потому что я много раз катался там на своем велосипеде, так как это была строительная площадка. Мои друзья и я высоко поднимались и мчались друг за другом через лестничные пролеты, хлопая дверями перед лицами друг друга, подскакивая на перилах, и оставляя тормозные следы творческой формы на свежеевыкрашенных стенах. Мы были так заняты своим делом, что когда я с криком свернул за угол, шокировал свою мать и бабушку, которые несли вещи моей бабушки в ее новую квартиру. Я никогда не забуду взгляд моей бабушки; это было что-то среднее между шоком и ужасом. Я взял себя в руки и посмотрел через плечо, увидел, что все мои друзья смылись. У меня была одна нога на полу, другая на педали, все еще раздумывая, что я мог бы уйти.
"Сол?" Сказала бабушка своим приятным, высоким голосом. "Это ты?"
"Да, Бабушка," сказал я. "Это - я. Как дела? Я с друзьями приехал навестить тебя."
Подобное дерьмо не прошло бы с моей мамой, но бабушка была настолько рада меня видеть, что мне удалось избежать неприятностей. На самом деле, все закончилось хорошо, несколько недель спустя я пришел в ту самую квартиру, и тогда начал свою работу мой юношеский университет в Голливуде. Но об этом чуть позже.
Я НЕ СИЛЕН В САМОАНАЛИЗЕ, ПОЧЕМУ у меня появился другой новый интерес – клептомания, просто я был озлобленным подростком. Я крал то, что, по моему мнению, мне было необходимо, но что я не мог себе позволить. Я крал то, по-моему, могло бы сделать меня счастливым; и несколько раз я крал только, чтобы украсть.
Я украл много книг, потому что я всегда любил читать; я украл тонну кассет, потому что я всегда любил музыку. У кассет, только появившихся в продаже, были свои недостатки: звуковое качество стиралось, пленка зажевывалась в автомагнитолах, и они плавились от прямого солнечного света. Но они были знаком крутизны. Они похожи на тонкую пачку сигарет, так что амбициозный вор мог спрятать многое из представленного в магазине ассортимента муз. групп в своей одежде и уйти незамеченным.
Что касается меня, я мог украсть столько, сколько мог спрятать под одеждой, затем сваливал свою добычу в кустах и шел воровать дальше, иногда в том же самом магазине. Однажды днем я украл несколько змей в Aquarium Stock Company, зоомагазине, в котором я обычно ошивался, они привыкли к моему присутствию, и не думали, что когда-нибудь я их обворую. Они не были полными сосунками; я был там из-за настоящей любви к животным, представленных в ассортименте магазина – просто я не уважал магазин настолько, чтобы не забрать некоторых из них к себе домой. Я мог схватить змей, намотать их на руку, затем надеть свою куртку, убедившись, что они достаточно хорошо спрятаны. Однажды я на самом деле пошел в город и взял свою добычу, спрятал неподалеку, и вернулся в магазин, чтобы украсть книги по уходу за редкими змеями, которых я только что украл.
В другой раз я спер хамелеона Джексона (Jackson's chameleon), это была точно не простая кража: это - рогатые хамелеоны, примерно десять дюймов в длину и питаются мухами; они размером с маленькую игуану и у них такие же странные, выпуклые глаза. У меня было много причуд, когда я был ребенком - и вот я иду прямо из магазина с этим хамелеоном, и это было очень дорогостоящий, экзотический член джунглей зоомагазина. Пока я шел домой с этим маленьким чучелом, я не мог придумать историю для моей мамы, объясняющая его присутствие в моей комнате. Я решил, что единственное, что я могу сделать, это позволить ему жить во дворе, на покрытом виноградной лозой заборе. Я украл книгу по уходу за хамелеонами Джексона, так что я знал, что они любят есть мух, и я не смог придумать лучшего места для Старого Джека, чем забор возле мусорных контейнеров, возле которых мух предостаточно. Это было приключение его поиска каждый день, потому что он настолько ловко сливался с окружающей средой, как впрочем, все хамелеоны. Требовалось время, чтобы определить его местонахождение, и мне это нравилось. Такое положение вещей длилось в течение пяти месяцев; через некоторое время, он вырос и стал более ловко прятаться в виноградной лозе, до тех пор, пока не настал день, когда я вообще не смог его найти. Я ходил туда каждый день в течение двух месяцев, но это было бесполезно. Я понятия не имею, что случилось со Старым Джеком, но, прикинув все возможные варианты, я надеюсь, что все закончилось хорошо.
Мне очень везло, не быть пойманным в большинстве магазинов с камерами видеонаблюдения, потому что они были довольно обширны. Это было глупо: на спор я спер надутый резиновый плот из магазина спортивных товаров. Потребовалось некоторое планирование, но я сделал это, и так или иначе меня не поймали.
Это не грандиозное предприятие; я расскажу, как все было на самом деле: плот был повешен на стене около черного хода магазина, в холле, выход из которого был на задний двор. Как только мне удалось улучить момент открытого черного хода, я, не вызывая подозрений, легко снял плот от стены. После того как плот оказался лежащим на полу, скрытом от всеобщего обозрения неким выставочным экземпляром кемпинга или чего-то в этом роде, я только ждал нужного момента, чтобы вынести плот на улицу и свернуть с ним за угол, где мои друзья ждали меня. Мне даже не нужен был этот плот. Как только я доказал, что выиграл, я забросил его на чью-то лужайку перед домом.
Я не горжусь этим, но, принимая все во внимание, когда я был десять миль от дома без денег, и у моего велосипеда спустила шина, я рад, что без труда смог украсть камеру Toys "R" Us. Иначе, я мне пришлось бы добираться домой автостопом в Бог знает какой ситуации. Однако, подобно всем, кто неоднократно соблазняет судьбу, я должен признать, что ты слишком часто убеждаешь себя в необходимости своих действий, когда ты понимаешь их ошибочность, в итоге ты в этом убедишься.
В случае с моими кражами так и получилось, в конце концов, я был арестован в Tower Records на Бульваре Сансет (Sunset Boulevard), который был моим любимым магазином грамзаписей. Я очень хорошо помню тот день: это был один из тех моментов, когда я знал, что поступаю неправильно, но так или иначе не остановился. Мне было пятнадцать, я помню, как оставил свой велосипед BMX возле магазина, что я должен быть осторожным в этом магазине в будущем. Но эта оценка ситуации не помогла мне в дальнейшем: я жадно наполнил кассетами свою куртку, напихал в штаны, и думал, что должен вероятно купить несколько альбомов только, чтобы отвести подозрение у кассиров. По-моему, я шел к прилавку с альбомами Cheap Trick's Dream Police и Led Zeppelin's Houses oj the Holy , и когда подходил к двери, мысленно был уже дома.
Я был уже на улице, торопясь к своему велосипеду, когда почувствовал руку на своем плече. Я отрицал все, но я был арестован; они провели меня в комнату над магазином, откуда они наблюдали через одностороннее окно за моими кражами, и они показали мне видеозапись. Они позвонили моей маме; я вытащил кассеты из штанов, и они разложили их на столе для того, чтобы она все увидела сама. Мне сходило с рук многое в детстве, но воровство кассет в магазине, который мои родители часто посещали в течение очень многих лет, было нарушением, весьма серьезным в нашей семье. Я никогда не буду забывать выражение лица мамы (Ola), когда она вошла в тот офис над магазином и обнаружила меня, сидящего там со всем своим награбленным добром. Она ничего не сказала и ничего не сделала; но мне было ясно, что она размышляет, как меня наказать.
В итоге, магазин отказался от своих обвинений, потому что все товары были возвращены. Они позволили мне уйти при условии, что я больше никогда не появлюсь в их магазине, скорее всего потому что один менеджер узнал в моей маме любимую постоянную клиентку.
Конечно, когда я устроился на работу в том же самом магазине шесть лет спустя в отделе видео, первые полгода мне постоянно напоминали о моей краже, угрожая немедленным увольнением в случае чего.
Обычно у нас была марихуана, которая всегда собирала толпу льстецов.
ВСЕ ЭТИ ИЗМЕНЕНИЯ могли оказать влияние на следующие восемь лет моей жизни, но однажды я приобрел стабильную семью в моем понимании.
В вакууме, который образовался после распада моей семьи, я создал свой собственный мир. Мне здорово повезло, что, несмотря на мой возраст, во время периода испытания моих границ, я приобрел одного друга, который был близок мне даже на отдаленном друг от друга расстоянии. Он до сих пор мой самый близкий друг, который спустя тридцать лет говорит, что это гребанная судьба.
Его зовут Марк Кантер (Marc Canter); его семье принадлежит известное в Лос-Анджелесе заведение Canter's Deli на North Fairfax. Семья Кантера переехала из Нью-Джерси и открыла ресторан в 1940-ых, и это был центром шоу-бизнеса с тех пор, из-за еды и круглосуточного режима работы. Он располагался в полумиле от Сансет Стрип (Sunset Strip) , и в 60-х стал приютом для музыкантов и остается таковым до сих пор. В 80-х, группы подобно Ганзам (Guns) устраивали там ночные пирушки. По соседству был у них бар The Kibbitz Room, являющийся оживленным местом ночных встреч музыкантов. Кантеры замечательно относились ко мне; они наняли меня, они защитили меня, и у меня нет слов, как я благодарен им.
Я встретил Марка в Third Street Elementary School (школе), но мы по настоящему мы стали друзьями, когда я украл его мопед в пятом классе.
Наша дружба была крепкой с самого начала. Мы вместе тусовались в in Hancock Park, по соседству с его домом. Мы обычно спускаться до развалин Pan Pacific Theater, который был там, где сейчас расположен торговый центр Grove. The Pan Pacific был удивительным реликтом; это был очаровательный дворец кино 1940-ых, с арочным потолком и огромным экраном, который демонстрировал новые кинокартины и определил значимость поколения кинематографической культуры. В мое время, здесь было все еще красиво: зеленые арки Арт-Деко (the green Art Deco) были еще неповреждены, хотя остальные сравнялись с землей. Рядом располагалась публичная библиотека и парк с баскетбольной корзиной и бассейн. Подобно Laurel Elementary, это было место встречи детей в возрасте двенадцать - восемнадцать, тех, кто, по той или иной причине, искал себя в ночи (found their way out at night).
Мои друзья и я были самыми молодыми на сцене; были цыпочки, недоступные нашей лиге, хотя мы пытались что-то сделать. Были лакеи и отщепенцы, многие из которых жили в руинах театра и питались тем, что смогли украсть на рынке фермеров, который устраивался рядом по соседству два раза в неделю. Марк и я были в восторге; нас приняли, потому что обычно у нас была марихуана, которая всегда собирала толпу льстецов. Встреча с Марком изменила меня; он был моим первым лучшим другом — он был кем-то, кто понимал меня в сложную минуту. Ни у одного из нас не было жизней, которые можно было бы назвать нормальным, но я горжусь тем, что мы также близки, как и раньше. Это - мое определение семьи. Друг все еще знает тебя, даже если вы не видитесь годами. Истинный друг там, когда он нужен тебе, а не только в отпуск или на уикэнд.
Я испытал это на себе несколько лет спустя. Когда у меня едва хватало денег на еду, мне было все равно, насколько мне хватит денег для раскрутки GNR (Guns N' Roses) И когда у меня не было денег, чтобы напечатать флайеры или даже купить струны для моей гитары, Марк Кантер помог мне. Он дал мне наличных денег, чтобы позаботиться обо всем необходимом. Я вернул ему долг, сразу же, как только был подписан контракт с Ганзами, но никогда не забывал, что Кантер был рядом со мной, когда я оказался без средств.

ЧАСТЬ 1

Преодоление самого себя из контекста, расходившегося со своей обычной точки зрения, искажает перспективу - это похоже на слушание голоса на автоответчике. Это похоже на встречу с неизвестным; или на нахождение таланта, которого вы никогда не ощущали. Первый раз, когда я играл мелодию, она звучала очень хорошо, было похоже на оригинал. Чем больше я учился играть на гитаре, тем больше я был похож на чревовещателя: я признал свой творческий голос, профильтрованный через шесть струн, но этого было не достаточно. Ноты и аккорды стали моим вторым языком. Гитара - моя совесть, всякий раз, когда я терял свой путь, она переносила меня назад, чтобы я сосредоточился: всякий раз, когда я забывал, она напоминала мне, почему я здесь.

Я сделал одолжение Стивену Адлеру. Он - это одна из причин, почему я начал играть на гитаре. Мы познакомились однажды ночью на детской площадке в Laurel Elementary, когда нам было тринадцать. Я помню, как он катался на скейте и упал. Это было серьезное падение, я ехал на своём велосипеде и помог ему, после чего мы были неотделимы.
Стивен рос в Valley с его мамой, отцом и двумя братьями, до того момента пока его мать не стала больше терпеть его плохого поведения и отправила жить к бабушке и дедушке в Голливуд. Он жил там всю оставшуюся среднею школу, и лето, перед тем возвращением на автобусе обратно к маме, чтобы посещать старшую школу. Стивен особенный; он неудачник, которого может любить только его бабушка, но не может с ним жить.
Стивен и я встретились летом перед тем, как идти в восьмой класс и тусили с ним до старшей школы, после того как я переехал в новую бабушкину квартиру в Голливуде, из маминого дома в Хэнкок Парк (Hancock Park). Мы оба были новичками в нашей школе, Bancroft Junior High, и при этом соседями. Сколько я его знаю, Стивен никогда не тратил свое время на школу, не посещая ее месяцами. Я ходил в школу чаще, потому что мне нравились рисование, музыка и занятия английским, и мой средний академический бал был слишком высокий, чтобы забить на учебу. Я был спецом в рисовании, английском, музыке, потому что они были единственными предметами, которые интересовали меня. Всё остальное не сильно заботило меня, и я постоянно прогуливал уроки. С тех пор, как я украл листок с уведомлением о прогулах из директорского кабинета и подделал подпись моей матери, в глазах директора, я стал бывать там намного чаще, чем я когда-либо был. Наконец, была ещё одна причина, по которой я закончил среднею школу – это слабость учителей, в течение моего последнего года. Наших постоянных учителей заменили, и эти заместители были слишком покладистые по отношению ко мне, чтобы говорить им бред собачий и производить на них впечатление. Я не хотел делать этого, но мне представился отличный случай, и я воспользовался им, я вызвался сыграть для учителей свою любимую песню на гитаре перед целым классом. Они остались довольны.
Ну, если быть честным, школа была не такая уж и плохая: у меня был круг друзей, включая мою девушку (которая была только маленькой его частью) и я мог свободно принимать участие во всём, что делает школу такой привлекательной для неудачников. Наша команда сбиралась каждое утро перед «домашней» комнатой в школе, чтобы нюхнуть locker room (isobutyl nitrite) – аптечное название - нитрит амила; химикат, пары которого расширяют твои кровеносные сосуды и понижают твое давление и в результате ты ловишь короткий кайф. После нескольких доз locker room мы выкуривали несколько сигарет и во время ланча вновь собирались на заднем дворе, чтобы покурить травки… Мы делали то, что скрашивало наши дни в школе.
Когда я прогуливал школу, мы вместе со Стивеном проводили весь день в бесцельных прогулках по старой голливудской площади, витая в облаках, болтая о музыке и воруя деньги. Иногда мы попрошайничали и выполняли любую случайно подвернувшуюся работу, подобно случайным проституткам для отдельных странных личностей, которых мы встречали. Голливуд обычно был таким странным местом, притягивающим разный народ, но в конце семидесятых, на волне культурного переворота от завершения эпохи шестидесятых к распространению употребления наркотиков и распущенным сексуальным нравам, здесь было полно всякого сброда.
Я не помню, как я с ним познакомился, но он был одним из старших парней, который давал нам деньги просто так. Мы только тусовались и болтали с ним; думаю, он просил нас сходить пару раз в магазин. Я, конечно, думал, что это было странно, но он не был настолько опасным, чтобы сделать что-нибудь с парой тринадцатилетних подростков. К тому же, имели ценность дополнительные карманные деньги.
У Стивена вообще не было никаких комплексов, поэтому он умел находить множество постоянных источников дохода, одним из которых была Кларисса, моя 25-летняя соседка, жившая вниз по улице. Однажды, когда проходили мимо, мы увидели ее, сидящую на крыльце своего дома, и Стивену приспичило поздороваться с ней. Они начали болтать, и она пригласила нас внутрь; мы тусовались там до тех пор, и когда я собрался уходить. Стивен сказал, что останется еще ненадолго. Оказывается, у него этой ночью был с ней секс, за который он получил деньги. Я не представляю, как он это делал, но я точно знаю, что он был с нею более четырех или пяти раз и каждый раз получал деньги. Это было невероятно, я реально ему завидовал.
И потом Стивен обычно оказывался в подобных ситуациях, и очень часто они ничем хорошим не заканчивались. В этом случае, их застукал парень Клариссы, когда они занимались сексом. Она сбросила с себя Стивена и он сильно ударился об пол ее спальни, и это был конец той истории.
Мы со Стивеном еле сводили концы с концами; я воровал все музыкальные журналы, в которых мы нуждались. В Голливуде не было двух главных вещей, на которые мы любили тратить деньги, а именно Big Gulps и сигарет, поэтому мы были в хорошей форме. Мы гуляли тюда-сюда по Бульвару Сансет (Sunset Boulevard), потом по Голливудскому Бульвару (Hollywood Boulevard) от Sunset до Doheny, рассматривая рок-плакаты в больших магазинах, заходя в те, которые нас привлекали своими сувенирами и музыкальными товарами. Прикоснувшись к той живой реальности, нам сразу же захотелось остаться в ней. Для тусовок мы использовали место, называвшееся Piece O’ Pizza, часами снова и снова включая Van Halen на музыкальном автомате. Это был своеобразный ритуал: Стивен включил мне их первый альбом несколько месяцев назад. Это был один из тех моментов, когда новая музыкальная личность абсолютно потрясла меня.
«Ты должен это послушать», сказал Стивен с широко раскрытыми глазами. «Это Van Halen, это нечто!» У меня были сомнения, потому что обычно наши со Стивеном музыкальные вкусы не совпадали. Он поставил запись, и началось соло Эдди в “Eruption”, запил посреди вокала. «Господи», - сказал я, - «что за черт?»
Для меня это была очень личная форма выражения удовольствия, такая, как искусство и рисование, но на более глубоком уровне.
В этом году я увидел свое первое по-настоящему большое рок-шоу. Это было California World Music Festival в L. A. Memorial Coliseum 8 апреля 1979 года. Там было более 110 тысяч людей, и следить за порядком было бессмысленно: там выступало множество групп, но хедлайнерами были Ted Nugent, Cheap Trick, Aerosmith и Van Halen. Без сомнений, Van Halen раздавили все группы, выступавшие в тот день, даже Aerosmith. Подозреваю, это было не трудно: Aerosmith в то время занимались всякой фигней, и для меня было просто невозможно отличить одну песню от другой в их сет-листе. Я был их фанатом, и мог выделить из всех только одну песню, это была “Seasons of Wither”.
В конце концов, мы со Стивом закончили свое образование, ошиваясь возле Rainbow и Starwood (клубы в Л.А.), среди начинающих глэм-металллистов. Van Halen выдирали свои зубы по кругу, и Motley Crue были готовы сделать тоже самое; среди всех подобных групп, они были самыми ранними представителями лос-анджелесского панк-рока.. Там, возле клубов был толпы людей, и с тех пор, как я подсел на наркотики, я продавал их не только ради денег, но и ради нашего пропуска за сцену. Став немного старше, я придумал способ получше: я начал подделывать пропуска, по которым меня реально пропускали за сцену.
Ночью в Западном Голливуде и Голливуде, как правило, было шумно: сплошные гомосексуальные тусовки – возле дорогого гей-ресторана the French Quarter, и баров для геев, таких, как the Rusty Nail, в остальных же в основном преобладали рокеры с нормальной ориентацией. Такая непосредственная близость была для нас со Стивеном в диковинку. Там повсюду было очень много фриков, и нам нравилось быть похожими на них, такими же странными и нелепыми, как были многие из них.
Нас со Стивеном преследовали настоящие проблемы. Как-то ночью мой папа взял нас на вечеринку, устроенную группой его друга-художника, который жил в домах на выезде из тупика на Laurel Canyon. Хозяин, друг моего отца Алексис, приготовил бочку просто убойного пунша, такого, что каждый, попробовав его, изрядно набирался. Выросший в Valley, Стивен никогда не видел такой крутой вечеринки: то была группа артистичных пост-хипповых взрослых, к тому же сочетание толпы и пунша сорвало ему крышу. Мы могли с ним пить ликер, несмотря на свой тринадцатилетний возраст, но это было бы слишком круто для нас. Я был настолько пьян, что не заметил, как Стив незаметно ушел с девушкой, жившей в домике для гостей. Он перестал заниматься с нею сексом, когда узнал не очень приятную вещь: она была замужем и ей было 30. По моим тогдашним меркам, она была старухой. Черт возьми, Стив только что занимался сексом со старухой…

ЧАСТЬ 2

Утром я проснулся на полу со вкусом пунша во рту, чувствуя будто железный шип протыкает мою голову насквозь. Я пошел домой к моей бабушке, чтобы выспаться; Стивен остался, предпочтя задержаться в кровати на нижнем этаже. Я был дома не более десяти минут, когда мой отец сказал мне, что теперь Стивену стоит опасаться за свою жизнь. Женщина, с которой он провел вчерашний вечер, проболталась, и ее мужу это очень не понравилось. Этот человек нажаловался моему отцу, он планировал удавить Стивена, поэтому Тони предупредил меня об очень серьезной опасности. Когда я не поверил ему, папа сказал мне, что тот чувак на самом деле обещал убить Стивена. В конце концов, ничего не произошло, Стивен выкрутился из этой истории, но это был верный сигнал об опасности. В тринадцать он свел свои жизненные ценности ровно к двум вещам: к сексу с девчонками и созданию рок-группы. Я не мог его переубедить.
Свою музыкальную мудрость с тринадцатилетнем опытом, который (вероятно, был определен его опытом общения с женщинами), по моему мнению, превосходил мой собственный, Стивен определил всего тремя группами, имеющие значение в рок-н-ролле: Kiss, Boston и Queen. Стив отдавал им должное каждый день, целыми днями, в то время, когда он должен был быть в школе. Его бабушка работала в пекарне и каждый день возвращалась домой в пять часов вечера. Она и не догадывалась, что Стивен очень редко посещает занятия. Его день состоял из прослушивания альбомов Kiss до десяти часов, в это же время он долбил маленькую электрическую гитару Wal-Mart и усилитель. Мы тусовались вместе с ним, и он прокричал мне во весь голос: «Эй! Мы должны создать группу, что скажешь!?»
У Стивена очень открытая, добрая душа, а его энтузиазм ужасно заразителен. Я не сомневался в его намерениях и драйве, я был уверен, что это случится незамедлительно. Он выбрал себе роль гитариста, и мы решили, что я буду играть на басу. Когда я слушаю музыку сейчас, после двадцати пяти лет игры, я могу изолировать все инструменты, я могу услышать гитарный лад и обычно сразу же могу продумать разные пути для того, чтобы сыграть песню. Но в то время, когда мне было тринадцать, я слушал рок-н-ролл в течении многих лет; я видел концерты и знал, что инструменты создают рок-группу, но я не представлял, как инструмент создает каждый звук в музыке. Я знал, что такое гитара, но для меня не было разницы между гитарой и басом, и игра Стивена в то время не разъяснила мне этого.
Когда мы гуляли по городу, мы использовали для репетиций музыкальную школу в Fairfax и Santa Monica, называвшуюся Fairfax Music School (сегодня здесь офис хироманта), и я считал это отличным местом для обучения игре на басу. Однажды я остановился, залез на стол и сказал: «Я хочу играть на басу». Администратор представил мне одного из учителей, по имени Robert Wolin. Когда Роберт вышел поговорить со мной, он был совершенно не таким, каким я его представлял: это был белый парень среднего роста, одетый в джинсы Levi’s и мятую клетчатую рубашку. У него были лохматые усы, легкая щетина и нечесаные спутанные коричневые волосы – вероятно, когда-то это была модная стрижка, но сейчас он запустил свою голову. Стоит ли говорить, что Роберт не выглядел как рок-звезда.
Однако, он терпеливо объяснял мне, что мне нужен нормальный собственный бас, чтобы брать уроки, об этом я сам и не подумал. Я попросил бабушку помочь мне, и она дала мне старую испанскую гитару с единственной нейлоновой струной, которую она хранила в шкафу. Когда я снова встретился с Робертом в школе, он посмотрел на мою гитару и понял, лучше начать с самых азов, потому что я понятия не имел, буду ли всегда играть на басу. Роберт включил “Brown Sugar” Stones, взял свою гитару и играл вместе с ними риф и партии первой гитары. И тогда я услышал звук. Все, что делал Роберт, было им. Я пристально уставился на гитару Роберта с неподдельным интересом. Я начал изучать ее.
«Это то, чем я хочу заниматься», - сказал я ему. «Это».
Роберт был очень обнадеживающим; он нарисовал мне несколько схем аккордов для меня, правильную пальцовку на своей гитаре, и настроил единственную струну, которая у меня была. Он также объяснил мне, что я должен найти оставшиеся пять струн в самом ближайшем будущем. Гитара вошла в мою жизнь так неожиданно и так просто. Это не было продумано, не было частью грандиозного плана игры в придуманной Стивеном группе. Десять лет спустя у нас были все привилегии и я понял, что Стивен мечтал об этом: путешествовать по всему миру, играть шоу, на которые были проданы все билеты, иметь множество девчонок в нашем распоряжении …. и все это благодаря потрепанному куску дерева моей бабушки, хранившемуся в ее шкафу.
Гитара заняла место велосипеда BMX, став моим главным увлечением буквально за одну ночь. Это не походило ни на что из того, чем я занимался раньше: это была форма выражения удовольствия и лично для меня как искусство и рисование, но на более глубоком уровне. Обладая возможностью создавать звук, музыка наделила меня этой способностью. Выбор был таким мгновенным, как когда включаешь свет, и каждая маленькая частичка начинает светиться. Я возвращался домой из музыкальной школы и повторял методы Роберта, включал свои любимые записи и улучшал игру на гитаре. Я делал все, что мог с одной струной; после нескольких часов я мог проследить разнообразие ладов и повторять мелодии некоторых песен в немного подкорректированном варианте. Мелодии таких песен, как “Smoke on the water” Deep Purple, “25 or 6 to 4” Chicago, “Dazed and Confused” Led Zeppelin и “Hey Joe” Jimi Hendrix надо было играть ниже шестой струны, поэтому я был доволен собой, повторяя это снова и снова. Простое понимание того, что я мог повторять песни за моим стерео, навсегда оставило гитару в моей реальности.
Я брал уроки у Роберта на моей старенькой испанской гитаре в течение лета перед тем, как пойти в девятый класс – со всеми шестью струнами на месте, на которых, разумеется, он учил меня играть. Обычно я был очень удивлен, когда он включал неизвестную ему запись и разучивал ее прямо на месте в течение нескольких минут. Я бился над поставленной перед собой задачей: как любой новичок-переросток, я пытался перепрыгнуть на следующий доступный уровень и, как любой хороший учитель, Роберт заставлял меня отрабатывать основы. Он научил меня основным мажорным, минорным и блюзовым гаммам и всем стандартным положениям аккордов. Он также набросал мне схемы аккордов к моим любимым песням, например, “Jumpin’ Jack Flash” и “Whole Lotta Love”, и то, что я играл, было моей наградой за недельные упражнения. Обычно я сразу переходил к вознаграждению, и когда на следующий день я появился в музыкальной школе, Роберт понял, что я не выучил свое домашнее задание. Иногда мне нравилось играть так, как будто бы у меня до сих пор была только одна струна. У каждой песни, которая мне нравилась, был свой риф, поэтому играть его вверх и вниз на одной струне было забавно до тех пор, пока мои пальцы не запоминали правильную форму.
Мои принадлежности для BMX покрылись пылью в моем шкафу. Мои друзья интересовались, где я провожу ночи. Однажды я встретился с Дэнни Маккрекен (Danny McCracken), когда возвращался из музыкальной школы, моя гитара болталась за спиной. Он спросил меня, где я пропадал и выиграл ли какие-нибудь гонки. Я ответил, что теперь я стал гитаристом. Он оценивающим взглядом окинул мою потертую шестиструнку и пристально посмотрел мне прямо в глаза. «Правда?» Он настолько смутился, как будто не был уверен в том, что делает или в том, что я ему сказал. Мы молча и напряженно сидели на своих велосипедах целую минуту, а потом попрощались. Больше я его никогда не видел.
Я уважал своего учителя, Роберта, но я наивно не мог разглядеть главную линию между азами, которым он меня учил и песнями Rolling Stones и Led Zeppelin, которые я хотел играть. Все это пришло мне в голову, когда однажды я нашел свое собственное руководство, о котором я расскажу; это был самоучитель, который я нашел на складе дешевого гитарного магазина, он назывался «Как играть на рок-гитаре» (How to play Rock Guitar). В этой книге находились все схемы аккордов, табулатуры и простые соло от таких звезд, как Эрик Клэптон (Eric Clapton), Джонни Винтер (Jonny Winter) и Джими Хендрикс (Jimi Hendrix). Она продавалась вместе с маленькой пластинкой, которая демонстрировала, как правильно играть то, что было описано в книге. Я принес ее домой и посвятил все свое время ее изучению, и однажды у меня получилось подобрать звуки с той маленькой пластинки, также я смог импровизировать и я был сам не свой от счастья. Однажды я услышал себя вместе с образцом, который звучал как рок-н-ролльная лидер-гитара, и это было так, как если бы я нашел чашу Грааля (Holy Grail). Эта книга перевернула мою жизнь, я до сих пор повсюду вожу свой потрепанный экземпляр в чемодане, и с того времени я никогда нигде не видел другого такого. Я искал ее очень долго, но все безрезультатно. Я подозреваю, что существует только одна копия во всем мире, и она ждала того самого дня специально для меня. Эта книга дала мне навыки, и однажды я начал овладевать ими, поэтому я бросил музыкальную школу навсегда.
В тот момент я был «рок-гитаристом», это очень захватило меня и я кое в чем нуждался, поэтому я взял у бабушки взаймы сотню баксов и купил электрогитару. Это была очень дешевая копия Les Paul, выпущенная компанией Memphis Guitars. Меня притягивала эта модель, потому что большинство моих любимых гитаристов играли именно на Les Paul – она олицетворяла рок-гитару для меня. Говорят, что я даже не знаю, кем был Лес Пол (Les Paul); я был не знаком с его возвышенной джазовой игрой и понятия не имел о том, что он был пионером развития электроинструментов, эффектов и записывающей техники. Я не знал, что в последствии буду отдавать предпочтение его марке цельнокорпусных гитар. И я не предполагал, что буду счастлив разделить с ним сцену через много, очень много лет спустя. Нет, тот день был замечательным; думаю, та форма наглядно представляла звуки, которые я хотел сыграть.

ЧАСТЬ 3

Когда я нашел гитару, я нашел себя; она определила меня, стала моей целью. Это был творческий выход, позволивший мне понять себя. Бунт моего возраста неожиданно отошел на второй план, игра на гитаре стала для меня ключевым делом. Я не вел дневники, я не мог выразить свои чувства словами возвышенного стиля, но гитара ясно выражала эмоции. Мне нравилось рисовать; это занятие отключало мозги от реальности, но это не было абсолютным средством выражения моих впечатлений. Обычно я завидовал художникам, которые могли выражать себя через живопись, и только через гитару я пришел к пониманию того, что это замечательное средство самовыражения.
Практикуясь часами повсюду, я нашел путь своего освобождения. Игра вводила меня в транс, успокаивая душу: с моими занятыми руками и упорядоченными мыслями, я обретал спокойствие. Как только я вошел в состав группы, я почувствовал физическое напряжение, играя свою партию; когда играю на сцене, я чувствую себя более комфортно, в чем в любое другое время в моей жизни. Это был подсознательный, эмоциональный уровень, отвечающий за игру, и я стал принадлежать к типу людей, которые, заботятся о внутреннем мире, ничто не могло больше помочь мне запутаться в моих чувствах.
Для меня было революционно обрести голос через гитару в пятнадцать лет. Это был прыжок в моей эволюции; я больше не мог думать ни о чем другом. Я не мог забыть только один момент, который случился двумя годами раньше, когда я впервые разгадал тайну секса. Когда я сделал это, то не думал, что есть что-нибудь лучше секса…до тех пор, пока не начал играть на гитаре. И после этого я понял, что эти два занятия не могут мирно уживаться в моем подростковом мире.
Мою первую девушку звали Мелисса (Melissa). Она была привлекательной пухленькой девушкой с большой грудью, и она была на год младше меня. Ей было двенадцать, а мне тринадцать, когда мы лишили девственности друг друга. По тем стандартам, это не было чем-то из ряда вон выходящим; когда подростки занимались взрослыми делами раньше, чем следовало, но в 1978, мы с нею опережали время: большинство наших сверстников продолжали только целоваться по-французски. Мы оба от природы знали, что нельзя портить хорошие вещи, поэтому мы остались вместе, время от времени, на несколько лет. Поначалу мы встречались в прачечной ее дома, которая находилась на первом этаже с другой стороны здания. Мы занимались оральным сексом; это было ново для нас. Со временем мы переместились в квартиру с одной спальней, которую она делила со своей мамой, Кэролин (Carolyn). К сожалению, однажды, когда мы были вместе, Кэролин вернулась домой раньше, чем обычно, поэтому мне пришлось перелазить через окно в спальне Мелиссы с болтающимися на лодыжках штанами. К счастью, кусты были заброшены.
Отношения между нами очень скоро стали горячими и насыщенными; когда ее мамы не было дома, мы делали это в кровати Мелиссы, а когда она была дома, мы занимались этим на кушетке, после того, как Кэролин засыпала под действием транквилизатора-релаксанта, надеясь на то, что она не проснется и не застукает нас. Разумеется, пытаться дождаться, когда подействует транквилизатор Кэролин, было непросто. Стало легче, когда Мелисса и Кэролин переехали на верхний этаж в квартиру с двумя спальнями, и ее мама смирилась с тем, чем мы там занимались. Она решила, что будет лучше, если мы будем делать это в ее доме, чем где-нибудь еще, и не ругала нас сильно. То, что она согласилась с нами по поводу нашего ненасытного сексуального темперамента, с подростковой точки зрения, сделало ее самой крутой мамой.
Она выкуривала тонны марихуаны и открыто говорила об этом; она просила нас свернуть отличные сигареты с марихуаной и позволила мне остаться с ними и спать в комнате Мелиссы несколько раз в неделю. Моя мама даже не догадывалась о том, что мы прожили вместе все лето. Ее мама не работала, она была очень красивой, стареющей подругой наркодилера, который продавал кокаин, марихуану и ЛСД, и все это он бесплатно и в большом объеме предоставлял нам, а мы, пользуясь этим, попробовали все это прямо дома.
Небоскреб находился на Edinburgh и Willoughby, в двух кварталах западнее Fairfax и в полуквартале южнее Santa Monica Boulevard. Расположение было идеальным – the Laurel Elementary School, которую мы с друзьями посещали, находилась на этой же улице. К тому же, там мы познакомились с Мелиссой. Детская площадка была этаким большим сообществом, каким был квартал, в котором жила Мелисса. Ее соседи представляли собой интересную культурную смесь: молодые геи, старые еврейские семьи, русские, американцы и выходцы из Средней Азии жили вплотную друг с другом. Это было забавно, Leave it to beaver, каждый улыбался, махал рукой и здоровался, но при этом чувствовалось напряжение.
Однажды среди ночи мы с Мелиссой вмазали и слушали музыку с ее мамой, потом перешли улицу, чтобы навестить Wes и Nate, двух геев, живших в единственном доме среди небоскребов, которые располагались в радиусе шести кварталов. У них был огромный двор, наверное, больше акра, и высокий дуб, качавший своей кроной и стряхивающий листья на их площадку. Мы покурили с ними марихуаны, потом пошли на задний двор, где легли под дуб и смотрели на звезды.
В то время я узнал много современной музыки. Я уже упоминал, что мои родители все время слушали музыку; это мое самое нежное воспоминание из детства. Я слушаю всю ее до сих пор, от классических композиторов, которые нравились моему отцу, до легенд шестидесятых и ранних семидесятых, которых любили оба родителя. Тот период был временем расцвета рок-н-ролла. Я постоянно ищу и очень редко нахожу музыку лучше этой. Когда я думаю о том, что имею, более детальный анализ показывает, что это всего лишь переделка других авторов. И в итоге я прихожу к выводу, что лучше слушать the Stones или Aerosmith или что-нибудь еще, и это есть основа для дальнейшего прослушивания.
Но когда мне исполнилось тринадцать, коллекция моих родителей перестала удовлетворять меня. Я интересовался новыми звуками, и находил их бесконечные запасы в доме Мелиссы. Он был тем местом, где я впервые узнал Supertramp, Journey, Styx, April Wine, Foghat и Genesis – но ничего из этого не удовлетворяло моему вкусу. Мама Мелиссы часто слушала Pink Floyd, о которых я узнал от своей мамы, но Кэролин интересовала только хорошая марихуана, а их музыка внезапно стала новым целостным смыслом. Эта квартира была раем для начинающего гитариста: бесплатная дурь, новые мелодии и секс с моей подружкой всю ночь, и все это до того, как я закончил среднюю школу.
Я не думаю, что есть что-нибудь лучше, чем слушать любимую группу живьем.
Я прогулял восьмой и весь девятый класс, путешествуя со Стивеном по Голливуду днем, играя на гитаре в своей комнате и проводя ночи с Мелиссой. Однажды я украл большой магнитофон Panasonic, с верхней загрузкой кассет, и таскал его с собой повсюду, слушая такую музыку, как Ted Nugent, Cheap Trick, Queen, Cream, а также Edgar и Johnny Winter. Я воровал множество кассет каждый день, увлеченный какой-либо группой. Я начал с «живых» альбомов группы, потому что я верю, что это единственный способ решить, заслуживает группа твоего внимания или нет. Если они достаточно хорошо звучали живьем, то я воровал все их альбомы. Я также использовал живые альбомы, чтобы послушать самые лучшие хиты перед тем, как украсть их полный каталог – я был расчетливым. Я до сих пор люблю живые альбомы; как фанат рок-музыки – а я до сих пор ощущаю себя фанатом – я не думаю, что есть что-нибудь лучше, чем слушать любимую группу живьем. Я до сих пор уверен, что лучшие творения моих любимых групп были записаны на их живых альбомах, например, можно упомянуть Live Bootleg Aerosmith, Live at Leeds Who, Get Your Ya Ya’s Out the Rolling Stones или Give The People What They Want Kink. Много лет спустя, я был очень горд, когда Guns N’ Roses записали Live Era; я думаю, он запечатлел несколько великих моментов.
Исключая Мелиссу и Стивена, все мои друзья были намного меня старше. Я познакомился со многими из них благодаря своему велосипеду и со многими на своем дальнейшем пути, потому что обычно получал марихуану из разных источников. Моя мама курила марихуану и была очень либеральна в воспитании: она предпочитала, чтобы я курил марихуану под ее наблюдением, скорее получая мировой опыт. Я отдаю ей должное уважение, она руководствовалась самыми лучшими убеждениями, но она не поняла, что я не только курил дома под ее всевидящим оком, но еще и выращивал некоторую часть ее марихуаны (иногда, чтобы она только немного проросла), чтобы курить или продавать во время моих прогулок. Это был, бесспорно, лучший способ самовыражения и поблагодарить ее за это.
Более взрослые ребята в компаниях, в которых я вращался, имели квартиры, продавали наркотики, ходили на вечеринки и совершенно не думали о развлечении малолеток. Кроме очевидной выгоды, такая окружающая среда позволила мне открыть для себя новые группы, о которых я бы не узнал, если бы не общался с ними. Это была группа серферов и скейтеров, с которой я тусовался и которая повернула меня к Devo, the Police, 999 и очень любимым радиостанциями группам Новой Волны. Среди других членов группы, с которой я тусил, был двадцатилетний долговязый черный парень по имени Кевин (Kevin), который на одной своей вечеринке показал мне первый альбом Cars.
Кевин был старшим братом одного из моих приятелей по велотусовке, парня по имени Keith, который называл меня Solomon Grundy. Я уважал Keith, потому что у него обычно были самые горячие девчонки из Fairfax High School, которые бегали за ним повсюду. Когда мне было тринадцать или четырнадцать и я был полностью занят BMX, этот чувак был на сцене, так здорово, что казался в шаге от совместного более серьезного, взрослого дела. Я до сих пор не понимаю, почему Keith называл меня Solomon Grundy.
В любом случае, музыкальный вкус Кевина вызывал сомнения. Ему нравилось диско, чем оно его привлекало, мы не понимали, но сейчас я догадываюсь, что он так выделялся, потому что это предоставляло ему шанс так обманываться, насколько было возможно – поэтому сейчас я больше уважаю его за это. Это работало, потому что девчонки из его круга и на его вечеринках были горячими и очень разными, и это всегда меня очень интриговало. Стоит сказать, что я не предполагал, что Кевин соберется играть за меня в «новой крутой группе», в то время, пока мы курили марихуану в его комнате на вечеринке той ночью. Я изменил свое сознание посередине первой песни, и в течение второй песни я стал фанатом Элиот Истон (Elliot Easton). Элиот была душой Cars, и это первая их запись, которая полностью накрыла меня. По моему мнению, the Cars были одной из нескольких эффектных групп, пришедших надолго во времена, когда Новая Волна захватила радиоканалы.
Только перед тем, как уйти с той вечеринки, я услышал фрагмент музыки, который серьезно привлек мое внимание. Кто-то включил Rocks Aerosmith на стереосистеме и я услышал только две песни, но этого было достаточно. У них была настоящая энергетика сексуальных гулящих девушек, которую я никогда раньше не слышал. У лидер-гитары было неизвестное звучание, что было присуще мне, это была запись, которую я ждал всю жизнь, чтобы послушать. Я посмотрел обложку альбома перед тем, как отключиться, поэтому я знал, кто это был. Я вспомнил название Aerosmith; четыре года назад, в 1975, у них был только один АМ-радио хит того времени “Walk This Way”. Я включил Rocks снова через неделю или две… но это был самый неподходящий момент.

ЧАСТЬ 4

Я должен снабдить следующую историю рассказом о том, что взаимоотношения всегда сложны, особенно, когда обе половинки очень юные, неопытные и в них бушуют гормоны. Мелисса и я очень заботились друг о друге, но мы часто ругались, обычно это было результатом того, что мое занятие изучением игры на гитаре затмевало мое обязательство проводить время с нею. И в этот особый период мы расстались, и я обратил свой взгляд на некую Laurie. Она была значительно старше, и являлась очень заметной фигурой из числа моих друзей. У Laurie была потрясающая грудь, длинные светло-коричневые волосы, и носила она очень тонкие, обтягивающие майки с глубоким вырезом. Они были настолько прозрачными и узкими, что было очень легко увидеть ее грудь. Как и я, Laurie недавно осталась одна: она рассталась с Рики (Ricky), типичным другом-серфером. Я решил быть с ней; меня не заботило, что она была старше меня на 4 года и не уделяла мне ни минуты внимания. Я знал, что смогу сделать это. Я поговорил с нею, обратил на себя ее внимание, и, наконец, у нас завязался диалог. Она снизила свою бдительность и дала понять мне, что вроде забыла, что несколько недель назад я был ничем, но довольно молодым панком, которого она даже не пыталась запомнить. В конце концов, она даже пригласила меня погулять ночью, когда ее мама уедет из города.
Я припарковал свой велосипед на ее лужайке и поднялся на верхний этаж в ее комнату. Эти года были выше моего понимания крутизны и веселья в то время: у нее были шкафы, увешанные лампочками, рок-плакаты, висевшие повсюду, ее собственное стерео и миллионы пластинок. Мы были под кайфом и я должен был выглядеть круто, поэтому я копался в ее пластинках, чтобы найти что-нибудь, что произвело бы на нее впечатление. Я узнал Rocks с вечеринки Кевина, которая была несколькими неделями ранее, и включил ее, игнорируя тот факт, что она непрерывно крутилась в моем подсознании с того момента, как я услышал те первые две песни. После того как вопли в “Back in the Saddle”, заполнили комнату, я стоял с замиранием сердца; я слушал запись снова и снова, подкошенный вокалистами, полностью игнорируя Laurie. Я забыл и о ней, и о тех затейливых планах, которые были у меня на тот вечер. Через пару часов она потрясла меня за плечо.
«Эй», - сказала она.
«Эй», - ответил я. «Что происходит?»
«Думаю, сейчас тебе следует пойти домой»
«О, да…конечно».
Rocks оказывает на меня такое действие и сегодня по следующим причинам: кричащий вокал, грязные гитары, безжалостная красота – все это блюзовый рок-н-ролл в том значении, в каком его надо играть. Это было нечто о шумном подростковом возрасте Aerosmith, что было безупречным в гармонии с моим внутренним развитием в то время; что я записывал звуки так, как чувствовал. После моей неудачи с Laurie, я увлекся изучением “Back in the Saddle”. Я украл кассету и песенник Aerosmith и слушал песню до тех пор, пока не выучил риффы. Я выучил очень ценный урок в процессе: музыкальные книги не могут объяснить тебе, как правильно играть. У меня был способ чтения музыки, поэтому я хочу сказать, что ноты в песеннике были не такими, как игралось на записи. Это был урок: я часами мучился и не мог сыграть правильно. Поэтому я спрятал книги, пока учился подбирать вещи на слух; и теперь я всегда подбираю на слух любую песню, которую хочу сыграть.
В процессе изучения каждого шага в “Back in the Saddle” я понял, насколько специфична игра Джо (Joe) и Брэда (Brad), и что никто другой не сможет сыграть точно так же, кроме них самих. Имитация оставляет мостик для игрока, чтобы найти его или ее собственное звучание, но она никогда не станет его или ее звучанием: никто не может скопировать своих героев нота в ноту. Гитара – очень личное выражение всего, она должна быть такой – исключительным дополнением игрока.
Во время последнего лета в средней школе я мечтал об уединении, я создал мир по своему усмотрению, это было естественно, так как моя жизнь дома была нестабильна, потому что в течение этого периода мои родители поддерживали очень нерегулярные отношения по причине их развода. Я жил с каждым из них небольшие равные промежутки времени, но ни с одним не чувствовал себя нормально. Я перестал жить с бабушкой в ее кооперативной квартире в Голливуде, в то время как мой младший брат жил с мамой. Разумеется, большую часть времени я спал с Мелиссой.
После отношений с Девидом Боуи, моя мама начала встречаться с талантливым фотографом, которого мы называли “Boyfriend”. Они были вместе около трех лет и в скором времени переехали в квартиру на Cochran off Third рядом с La Brea, где я жил с ними какое-то время. Boyfriend был на десять лет младше Олы; когда мы познакомились с ним, он был восходящей звездой: я помню, как встречал Herb Ritts, Moshe Brakha и многих других знаменитых фотографов и моделей в их квартире. У мамы и Boyfriend были милые бурные отношения, в развитии которых она стала его ассистентом и забросила свою карьеру.
У Boyfriend был потайной уголок в ванной, и к концу их отношений я понял, что там он нюхал кокаин с помощью трубки ночи напролет, пока «работал». И все было бы хорошо, если бы однажды нюхание кокаина внезапно не ворвалось в его жизнь, это продолжало быстро останавливать его карьеру – и привело к разрыву их с мамой отношений. Boyfriend очень мучился, он был жалок, и страдания составляли ему компанию, я не любил его за это (и он знал это), он решил дать мне наркотики на прогулке. Мы нюхали вместе, потом шли к соседям и залазили в чужие гаражи. Обычно мы воровали подержанную мебель, старые игрушки и валявшийся повсюду хлам, выброшенный семьями. Однажды мы нашли красную софу и принесли ее к нам домой; потом мы перекрасили ее в черный и поставили в тесную комнатку. Я не представляю, что подумала Ола, когда проснулась на следующее утро. У меня нет мыслей по этому поводу, потому что она никогда про это не вспоминала. В остальных случаях, после наших приключений, Boyfriend хотел сохранить их, записывая их целое утро, и, я подозреваю, весь день. Я возвращался в свою комнату в 7:30 утра, на часок прикидывался спящим, потом вставал, здоровался с мамой и направлялся в школу, как будто бы отлично выспался ночью.
Моя мама настаивала на том, чтобы я жил с ней и Boyfriend, потому что она не одобряла те обстоятельства, которым я подвергался в папином доме. С того момента, как мой отец привык к их разводу, он переехал в квартиру где жил его друг Miles и группа общих знакомых моих родителей. Это было обычным явлением для всех артистов, которые много пьют, а мой отец менял женщин, как перчатки, поэтому моя мама не считала эту обстановку благоприятной для меня. В то время мой отец познакомился с женщиной по имени Сонни (Sonny), с которой у него был роман. Жизнь не баловала Сонни (Sonny); она потеряла сына в ужасном несчастном случае и считала себя привлекательной, но на самом деле она была нервной. Она проводили много времени вместе с моим отцом, выпивая и занимаясь сексом. Поэтому, когда я жил с мамой, я виделся с отцом только по выходным, но когда это происходило, он всегда готовил для меня что-нибудь интересное: несколько необычных моделей динозавров или что-нибудь техническое, например, управляемый аэроплан, который смастерил из подручных материалов.
Позже, я стал видеть его чаще, когда он переехал в квартиру на Sunset и Gardner, в здание, где находятся квартиры с общей ванной комнатой. Его друг, художник Стив Дуглас (Steve Douglas), жил чуть дальше по коридору. На первом этаже находился гитарный магазин, в который я никак не мог заглянуть. Художественная студия моего отца занимала целую комнату, поэтому он пристроил дополнительную комнатку для того, чтобы спать у дальней стены, и я жил там вместе с ним, когда был в седьмом классе, сразу после того, как бросил John Burroughs Junior High ради воровства частей для BMX – но эту историю не стоит рассказывать. В остальном, в тот короткий период я посещал Le Conte Junior High, причем мой отец уже не водил машину, поэтому я ходил пешком в школу пять миль туда и обратно каждый день.
Я не понимаю, как отец и Стив зарабатывали деньги. Стив, как я уже упоминал ранее, был хорошим художником, но все дни они пьянствовали, а ночами рисовали картины для продажи или разговаривали об искусстве. Одним из моих воспоминаний о том времени является случай, когда я нашел старомодную аптечку Стива, полную винтажного (старого) порно, и однажды он застукал меня за просмотром.
Наши квартиры располагались рядом, поэтому для меня было нормальным прийти к нему в студию, когда мне этого хотелось. Однажды он зашел и застал меня за просмотром его коллекции порножурналов. «Вот что я тебе предлагаю, Сол», - сказал он. «Если ты умудришься стащить эту сумку у меня из-под носа, ты сможешь оставить ее себе. Что думаешь по этому поводу? Я могу быстро передумать, так что тебе лучше быть хорошим». Я улыбнулся ему; у меня уже был план как украсть ее еще до того, как он предложил мне это. Я жил в этом же коридоре – прикинув то, что мне надо было сделать с мировыми правилами воровства, я понял, что это будет не самое сложное дело.
Пару дней спустя я зашел в комнату Стива, чтобы найти там отца, но в то время они были так поглощены беседой, что даже не заметили, как я вошел. Это был отличный момент; я схватил сумку и вышел, спрятав ее на крыше. К сожалению, это была короткая победа: мой отец заставил вернуть сумку, когда Стив понял, что случилось. Было очень обидно; те журналы были классикой.
То был период моего детства, когда я настаивал на том, что мои родители не являются моими родителями, потому что я искренне верил, что меня украли у «настоящих» родителей. Также я часто сбегал. Однажды, когда я готовился к побегу, мой отец решил помочь мне сложить рюкзак, маленькую клетчатую сумку, купленную мне в Англии. Он поинтересовался об этом и был очень дружелюбным, в течение этого разговора он уговорил меня остаться. Этот вид изменения психологии был его характерной чертой, надеюсь, я ее унаследовал, потому что мне нравится применять ее к своим детям.
Я говорил, что моим самым большим приключением был день, когда я отключился на Чертовом Колесе в шестилетнем возрасте. Тогда мы жили на вершине Lookout Mountain Road и всегда ездили вниз в Laurel Canyon, потом вдоль Laurel Canyon на Sunset Boulevard, который тянется две с лишним мили. Я не потерялся, у меня был план: я собирался зайти в магазин игрушек и остаться там до конца жизни. Подозреваю, это был решительный шаг. Конечно, было много случаев, когда я ребенком хотел сбежать из дома, но я не сожалею о том, что был шумным. Если бы это было немного другим, если бы я родился даже на минуту позже, или находился бы в строгом месте в правильное время или наоборот, то не было бы той жизни, которую я прожил и нашел любовь. И такую ситуацию я даже не хочу обсуждать.

ЧАСТЬ 1

Институциональные вестибюли всегда одинаковы, и различаются только по цвету. Я видел несколько реабилитационных центров, более высококлассных, чем другие, клиническая уравновешенность их стен была идентична. Везде преобладает белый цвет и оптимистические плакаты типа "Это – путешествие, не цель" ("It's a journey, not a destination") и "Один раз и навсегда" ("One day at a time"). Я нахожу последний лозунг нелепым, учитывая путь, по которому шла Маккензи Филипс (Mackenzie Phillips – американская киноактриса и певица 2 пол. XX века, пережившая две передозировки, и прошедшая неоднократный курс реабилитации). Комнаты характерно окрашены, спроектированы, чтобы вселить надежду в людей любого социального положения, потому что, все, кто был там, знают, реабилитация – это более точный поперечный разрез общества, чем гражданская обязанность быть присяжным. Пребывание в "группе" ничему меня не учило; я на самом деле не приобрел новых приятелей в реабилитации и я также не использовал в своих интересах многократные возможности новых нарко-связей. После того, как я провел дни в кровати, прикованный множеством очищающих капельниц, неспособный поесть, говорить или думать, мне было не до светских бесед. По-моему, коммунальный аспект реабилитации был принудительным — точно так же как средняя школа. И точно также я не стремился туда, как и в среднюю школу. Никакое учреждение не смогло преподать мне свои уроки, но я изучил кое-что важное из каждого из них. В моем случае, покидая их вестибюли, я был уверен, что ухожу точно таким же, каким и был.

Я поступил в среднюю школу (Fairfax High) в 1979. Это была типичная американская средняя школа – на полу линолеум, ряды шкафчиков, внутренний двор, нескольких потайных местечек, где дети уже много лет покуривают украденные сигареты и принимают наркотики. Все было окрашено в институциональный нейтральный светло-серый цвет. Было хорошее место для тусовок рядом с футбольным полем, с другой стороны был колледж имени Уолта Уитмана (Walt Whitman), где собирались все по-настоящему больные на голову. Это было похоже на пограничную линию, хотя это было более интересно, даже издали, чем обычный университетский городок, я попытался избежать того места в максимально возможной степени.
Мой лучший друг, Стивен Aдлер (Steven Adler), был отправлен назад в Долину (Valley) в среднюю школу, которая была для меня столь же далека как Испания. Я действительно посещал его там некоторое время и был разочарован: все было ровно, скучно, более жарко, чем дома, и похоже на ситком соседей. Идентичные лужайки и идентичные жизни. Даже в юности я знал, что кое-что было неправильно с тем местом; ниже нормы, я чувствовал, что те люди были более испорчены, чем кто-либо в Голливуде. Мне было плохо без Стивена, и как только он уехал, я еще глубже окунулся в мой мир гитары. Я ходил в школу, всегда отмечаясь, как будто был там каждый день, но в среднем я посетил только первые три класса и проводил свободное время на открытой трибуне стадиона, играя на гитаре.
Был только один класс, который кое-что для меня значил в средней школе; соответственно, единственный, где у меня были отличные отметки (I earned an A ). Это был курс теории музыки, который я посещал на первом курсе, под названием Гармония (Harmony), на котором преподавал парень по имени Доктор Хаммель (Dr. Hummel). Класс сводил элементы музыкальной композиции к ее корням, определяя основные принципы в математических терминах. Я учился писать музыкальные размеры, аккорды, и структуры аккорда, все, анализируя основную логику, которая связывает их. Мы никогда не играли на инструментах: наш учитель использовал фортепьяно как инструмент, чтобы иллюстрировать теории, и всё; класс был просто исследованием теории. В то время как я был ужасен в математике, я был хорош в этом, так что это был единственный курс, который я ни разу не пропустил. Каждый раз, когда я появлялся, я чувствовал, что знаю уроки, которые мы изучили. Я никогда осознано не применял эти знания при игре на гитаре, но я не могу не заметить, что эти знания просочились в мой ум и помогли моей игре так или иначе. В этом классе были разные типы характеров: среди них был Сэм (Sam), фортепьяный виртуоз, еврейский парень с жесткими вьющимися волосами, и Рэнди (Randy), длинноволосый металлист, китаец. Рэнди всегда носил атласный жакет а-ля Aerosmith и думал, что Кит Ричардс (Keith Richards) и Пит Таунзенд (Pete Townshend) сосунки и Эдди Ван Хален (Eddie Van Halen) был Богом. Мы, в конечном счете, стали друзьями, и я приходил, чтобы участвовать в наших ежедневных дебатах, я наслаждался тем классом, потому что он был составлен главным образом из музыкантов, не обсуждающих ничего, кроме музыки.
В других классах, тем временем, дела у меня шли не так хорошо. Был один учитель, который однажды хотел привести меня в пример, когда я уснул на парте. У меня была вечерняя работа в это время в местном кинотеатре, так что я, возможно, устал; более вероятно, что мне все это надоело, потому что класс был общественными науками. Как я понимаю, учитель приостановил урок, чтобы обсудить понятие стереотипа с классом. Он отмечал мои длинные волосы и факт, что я спал и, иллюстрируя слово стереотип, он заключил, что я - рок-музыкант, для которого вероятно нет ничего важнее в жизни, чем играть громкую музыку. Он тогда разбудил меня и задал мне несколько резких вопросов.
"В общем, я думаю, что ты - вероятно музыкант, правильно?" спросил он. "Что ты играешь?"
"Я играю на гитаре ", сказал я.
"Какую музыку ты играешь?"
"Рок-н-ролл, я думаю".
"Это на самом деле громко?"
"Да, довольно громко".
"Обратите внимание, класс, этот молодой человек - прекрасный пример стереотипа".
Я обычно при пробуждении раздражителен, так что единственное, что я мог тогда сделать – встать, выйти к доске, ударить по его столу и удалиться. Тот инцидент, вместе с предшествующим этому задержанием за марихуану, поставил точку в моей карьере в Fairfax High.

Я БЫЛ БОЛЕЕ ЭРУДИРОВАН, ЧЕМ МОИ ПЭРЫ (peers- более высокого статуса, кумиры) на неофициальных сборищах средней школы, когда первокурсники присоединялись к старшим ребятам из Fairfax и других средних школ в конце длинной грунтовой дороги на вершине Fuller Drive, в сторону Голливудских Холмов (Hollywood Hills). Место называлось Fuller Estates; теперь его нет, только кривая пешеходная дорога в Runyon Canyon. Это был пустырь для подростков в конце семидесятых и начале восьмидесятых, но прежде, что интересно, в 1920-ых, здесь был особняк Эррола Флинна (Errol Flynn – киноактер, сценарист, режиссер, 1909 г.р.), занимающий несколько акров на вершине этого большого холма с видом на Лос-Анджелес. Между тем, во времена еще моего детства, все пришло упадок, и к 1979 от фундамента ничего не осталось; только большая бетонная плита и пустой бассейн. К тому времени я увидел величественные руины с удивительным пейзажем.
Напыщенность песни, апокалиптический риф, целиком завладевшие мной.
Рушащиеся бетонные стены были двухуровневым лабиринтом, прекрасно подходящим местечком для наркоманов всех возрастов. Ночью там было безумно темно, вдали от яркого света уличных фонарей. У кого-нибудь всегда было с собой радио. В первый раз, когда я был там под воздействием ЛСД, то услышал Black Sabbath. Я чуть не сошел с ума, смотря в черное небо над головой и разглядывая звезды, как кто-то поблизости врубил "Железного Человека" («Iron Man» - песня Black Sabbath). Я не мог точно выразить свои эмоции: напыщеность песни, апокалиптический риф, целиком завладевшие мной.
То место и все мы напоминали подростковое кино семидесятых. Реально, это было как в фильме Over the Edge («Через край» - фильм режиссера Дж. Каплана 1979 года), главную роль в котором играл молодой Мэтт Диллон (Matt Dillon), о группе подавленных, обкуренных и неконтролируемых подростков из Техаса, которых родители игнорировали до такой степени, что они захватили в заложники весь город. В фильме, думаю, что со мной согласились бы все ребята, зависающие на том пустыре, родители героев понятия не имели, кем на самом деле были их дети. Благодаря своим агрессивным и реалистическим моментам, фильм был настоящим представлением подростковой культуры в то время: большинство родители или не заботились достаточно о своих детях, чтобы заметить проблему или наивно думали, что поступают правильно, доверяя своим детям и закрывая на все глаза.

КОГДА Я БЫЛ В КОЛЛЕДЖЕ, ДЕТИ ВЫГЛЯДЕЛИ несколькими способами. Заметно было влияние спандекса, благодаря Пэт Бэнатар (Pat Benatar - рок-певица 80-х) и Дэвиду Ли Роту (David Lee Roth), и эта тенденция оставила свой красочный след: девочки носили узкие, с глубоким вырезом блузки, неоновые телесные костюмы, и некоторые парни не отставали от них. Я помню увидел Capezios (известная торговая марка обуви, аксессуаров, одежды и т.п.), когда был уже взрослым подростком, но Слава Богу, они вышли из моды к тому времени (they were out by the time), когда я стал первокурсником колледжа; хотя начесанные волосы были все еще характерны для обоих полов. Это слишком было распространено и выглядело не так круто.
Другое огромное влияние оказал фильм «American Gigolo» («Американский Жиголо» - фильм 1980 г., реж. – Пол Шнайдер), с Ричардом Гиром в главной роли, который вел хронику крушения эскорта стильных мужчин Беверли Хиллз (a stylish Beverly Hills male escort). Это была худшая вещь, которая могла случиться с подростками Голливуда, потому что каждая девочка, которая видела этот фильм, стремилась изменить свой взгляд на мир. Внезапно, девочки, которым было по 13-15 лет, стали одеваться как двадцатипятилетние, и знакомиться с взрослыми хорошо одетыми парнями. Я никогда не вникал в их психологию, но я знал очень много пятнадцатилетних девочек, которые начинали использовать слишком много косметики, принимать наркотики, и клеить девятнадцати-двадцатилетних ребят. Это было, мать твою, обидно и по настоящему грустно. Многие из них стали жертвами скандалов прежде, чем они достигли своего совершеннолетия, когда разрешается употреблять спиртные напитки. В конце концов, им надо было думать своей головой, прежде чем выйти за рамки.