Часть 4

Я целыми днями занимался песнями; просыпался, наливал себе кофе с Jack Daniel’s – или это был Jack Daniel’s с кофе? – и приступал к работе. Инструменты Иззи лежали рядом – не имело смысла носить их на запись, да он и не собирался: его партии были то там, то сям, всего лишь самая сущность великолепной ритм-гитары, с которой он проводил слишком много времени, или записывал ее поверх песен, сыгранных вживую, что было довольно глупо. В основном, Иззи играл то, что называется «сердцем песни», причем их авторство не имело значения; если кое-что убрать из наших песен, то можно услышать изящество простых, характерных для Иззи, ритмов.
Как только все сложилось, наша группа нашла простой, но эффективный способ играть вместе. Стивен смотрел на мою левую ногу, чтобы выбрать ритм, а потом смотрел на Даффа, чтобы соединить свои сбивки и бас. Между этими двумя была очень крепкая дружба – они передавали друг другу все изменения и тонкости каждой песни посредством зрительного контакта. Тем временем Иззи играл все риффы, которые, помимо Даффа, играл и я: пока Иззи писал довольно простой рисунок аккордов, заменявших такт, мы использовали технику записи риффов Led Zeppelin. На каждую сильную долю у Иззи находилась слабая. Это создавало замечательный комплекс звучания рок-н-ролльной группы, но на самом деле играть таким образом было очень просто.
Первой песней, над которой я работал в студии со своей новой гитарой, была “Think about you”, а последней – “Paradise City”. Дафф уходил оттуда и целыми днями где-то тусовался, потому что теперь я не употреблял наркотики и вернулся к спиртному с искренним желанием, поэтому мы с ним вновь стали друзьями-алкоголиками. Я заходил за Даффом в квартиру на Crescent Heights, где он жил с Катериной, а в студии мы появлялись около полудня. Он тусовался, слушая, что я там играю, до вечера, потом мы гуляли по Голливуду в поисках проблем. В то время их очень легко можно было найти в Cathouse.
Cathouse находился в здании, используемом Osco’s, смешном диско, высмеянном в фильме «Благодарю Господа за эту пятницу» (“Thank God It’s Friday”). Помнится, Osco’s было местом для всех тех «сумасшедших» людей, которые жили, когда я был ребенком, но я ни разу не был там. Я видел его через улицу: все эти широкие штаны и плащи, шелковые рубашки и тонкие пояса, блестящие туфли и сияющих девушек в красных, голубых или желтых шелковых платьях, снующих повсюду. Но сейчас это место изменилось, оно стало нашим; в большей или меньшей степени оно превратилось в клуб, но тогда мы еще не знали об этом. Напоминало ситуацию, если бы нам заказали там столик в VIP-зоне, но ничего об этом не сказали.
Когда мы только начали тусоваться около него, мы были кроткими и пугливыми, пока не поняли, что владелец Рики Рэчтман (Riki Rachtman) очень сильно хочет видеть нас на своей сцене. Однажды мы поняли, что можем выступить там, и из кротких тихонь мы превратились в неконтролируемых сумасшедших: ну, как если бы психам предоставили свободу действий. Я был известен тем, что когда я был не в настроении, то разбивал пивные бутылки о голову безо всякой на то причины, а также наслаждался лестничным дайвингом, кубарем слетая с главного в Cathouse длинного лестничного пролета в то время, когда там ходили люди. Сейчас я очень нервничаю, когда смотрю «Чудаков» (Jackass). Я никогда не просуну рыболовный крючок сквозь щеку, но определенно мысленно возвращаюсь к тем временам.
Помню, однажды Майк Клинк решил потусоваться вместе с нами; он впервые пришел вместе с девушкой, на которой только что женился. Я изо всех сил старался вести себя прилично и завязать диалог, но, как только я отошел от них (в стиле действий Сида Вишеса), то наткнулся об огромное круглое окно, осколки которого разлетелись надо мной.
Cathouse стал нашим убежищем на финальной стадии записи альбома. Я знал, что Никки Сикс (Nikki Sixx) хорошо известен в Cathouse, потому что он частенько там бывал. Конечно, при каждом удобном случае я приезжал к Ивонне. Это место было просто создано для нас, туда даже Эксл ходил, который обычно уделял нам повышенное внимание – даже когда мы были немного не в себе, потому что он редко ходил с нами по клубам и барам. Дафф, Иззи и я были вусмерть пьяными крысами, но Эксл был более сложным и обычно придавал другое значение происходившему. И, в конце концов, он просто не вырубался, как мы.
Как правило, после Cathouse я проводил ночи в чьем-нибудь доме – обычно хозяевами были незнакомые мне люди. Еще чаще ими оказывались девушки, и, если мне везло, они разрешали остаться у них до утра, потом я садился в нанятый микроавтобус, по пути в студию заезжал за Даффом, и мы продолжали работу над следующей песней. Так мы и жили – в то время у меня не было денег, но я справился. Второй завтрак мне давали из студийных запасов – как правило, это была тако (горячая свернутая маисовая лепешка с начинкой из рубленого мяса, сыра, лука и бобов и острым соусом – прим. Nusha). Мы с Даффом напивались еще до того, как приходили в Cathouse, где всю ночь получали бесплатную выпивку; на обед мы ездили в McDonald’s, где играли в игру «собери несколько купонов и получи еду». Если ты что-нибудь покупал, то тебе давали один из отрывных билетов, по которому можно было получить бесплатную порцию картошки фри, Колы или гамбургер. Это была одна из рекламных акций McRib, которая называлась Mac the Knife, поэтому я набрал пару лишних килограмм. Мы вместе покупали еду, а потом возвращались на Голливудские холмы.
Еще одним моим развлечением было вымещение злости на арендованных микроавтобусах, которые Алан достал для нас. Все начиналось ни с того, ни с сего, я просто выбивал окна, разбивал зеркала – любое стекло находилось в опасности. Я проехал на одном из них через железное заграждение, и разнес и забор, и микроавтобус. Я замучил их до такой степени, что казалось, будто бы их протаранили. Я пошел за новым автобусом, и сломал фары еще до того, как добрался до колеса. Как-то ночью я подвозил девушку до дома по дороге в Эдинбург и Санта-Монику (Edinburgh and Santa Monica), думая, что все в порядке. Потом я понял, что уже восемь утра, машина припаркована во втором ряду, колесо спущено, свет включен, а пассажирская дверь открыта настежь. Очевидно, девушка ушла, когда спустило колесо. Было весело – только от того, что меня не поймали. Помню, проснулся, оценил ситуацию и очень веселился. Не представляю, какого черта я там делал.
Один из таких микроавтобусов был увековечен на замечательном рисунке, который мне подарил Роберт Джон (Robert John). Он был в форме гитары, на которой я играл на Appetite – Gibson SG 60-х годов, который я одолжил у Гоуи (Howie) из Guitars R Us; как только я принес его в студию, он зазвучал просто превосходно. У него по-настоящему тяжелое звучание, поэтому я играл на нем в “My Michelle”. Однажды я решил засунуть его в дырку (которую я сам и сделал) в ветровом стекле (изнутри) микроавтобуса и таким образом позировал Роберту.
Мое плохое обращение с микроавтобусами требовало от нас стать постоянными клиентами различных прокатных компаний, находившихся в разных районах; Hertz, Budget, Avis, зона обслуживания которых, как мы выяснили, распространялись на 5 миль (около 8 км – прим. Nusha). Что я делал: брал микроавтобус, за несколько дней разносил его к чертям собачьим, потом среди ночи возвращал его на стоянку – всегда оставляя ключи в замке зажигания. Потом отправлялся в другой район и брал новый микроавтобус. Разумеется, Алан вызвал меня на разговор.
«Мне звонили из Budget», - сказал он. Он был взбешен. – «Их менеджер настаивал на том, чтобы я туда приехал. Я спросил зачем, и он ответил, что я должен видеть ущерб, нанесенный микроавтобусу, чтобы понять масштаб проблемы. Мне пришлось признать его правоту».
«Да неужели?» - гордо спросил я. «Разве это плохо?»
«Да, плохо, но это еще не все», - ответил он. – «Их менеджер мучил меня целый час, показывая каждый дюйм повреждений, нанесенных микроавтобусу. Потом он спросил меня, что за ужасных психопатов я туда привел. После увиденного на стоянке, я стал сомневаться в том, что делаю».
Что я мог ответить? Те микроавтобусы были передвижными гостиничными номерами – в них хранилась одежда и проводились вечеринки. Тогда я не мог снять комнату в гостинице: все мои личные вещи хранились в пустой кладовке в Take 1. Каждый день я возвращался туда после каждой бурной ночи в Голливуде, чтобы переодеться, и я был бы намного счастливее, если бы мне разрешили принимать там душ. Та кладовка была самым большим шкафом за всю мою жизнь, поэтому мы поместили ее фотографию на заднюю обложку Appetite. Мне нравилось бывать там: она была довольно уютной, тихой и моим единственным пристанищем на то время. К сожалению, руководство студии не разрешило мне ночевать там. Они сказали, что имущество застраховано, но, знаете что? Я никогда им не верил.
Во время записи Appetite я с трудом справлялся с двумя вещами. Первой было соло в конце “Paradise City”, которое я так легко играл на концертах, но не в студии. Как правило, на концерте я играл его от одной до двух минут, но в альбомной версии песни на него выделялось только 30 секунд. Мне было сложно уместить все эмоции в эти чертовы 30 секунд, поэтому когда загоралась красная лампочка, загоняющая меня в петлю, - я начинал ее бояться. Помнится, пытался сыграть его несколько раз, но ничего не получалось, поэтому я ушел из студии очень расстроенным; на следующий день я пришел со свежими силами и сделал это.
Другой моей занозой была запись “Sweet child o’mine”. Стивен посматривал на мою ногу, чтобы отсчитать песню, но в этот раз я сбил его со счета, потому что мой рифф выбивался из общего ритма. В начале песни мы не использовали хай-хет (hi-hat – двойные тарелки – прим. Nusha), поэтому не могли записать ее по его отсчету. Таким образом, когда я приходил на запись, начиналась игра: я сидел, ожидая начала песни и надеясь, что правильно отсчитал время, поэтому когда начинал играть, мой счет был верным. Тогда еще не существовало цифровой записи, соответственно и указателей для меня тоже еще не создали. Так все и происходило, требуя множества попыток, но мы все довели до конца. Более того, альбом получился быстрым и натуральным, таким, каким он и должен был быть. Это очевидно.
Однажды я остался в Take 1, потому что искал место для очередной заначки, вот и тусил там с моим лучшим другом Тоддом Крю (Todd Crew) из Jetboy, приехавшим в Л. А. из Сан-Франциско. Он жил со своей подругой, Девушкой (Girl) – так ее звали – и их соседкой по комнате Самантой (Samantha), у которой была самая большая грудь из всех низкорослых девушек, которых я когда-либо встречал; увидев ее, я сразу же захотел стать однолюбом. Четверо из нас были разрушены и вели себя довольно странно: мы каждую ночь в течение нескольких недель, пока Эксл заканчивал записывать свои вокальные партии, ходили в Cathouse, где только и делали, что пьянствовали и создавали себе большие проблемы.

Когда альбом был записан, его нужно было смикшировать. Том Зутот взял меня в Нью-Йорк – это была моя первая поездка туда – чтобы представить нескольким кандидатам, хорошо известным на Восточном Побережье. Том любил пускать пыль в глаза: ему нравилось показывать свой талант элите бизнес класса, доказывая тем самым, насколько он важен в музыкальной индустрии – эта причина поездки была не менее существенной, чем поиски нашей команды для микширования. Я встречался с Риком Рубином (Rick Rubin), который работал с такими группами, как Run-DMC и DefJam, а также новичками Beasty Boys. Рик пригласил нас в свой любимый ресторан Белый Замок (White Castle) в Квинсе (Queens – район Нью-Йорка – прим. Nusha). Рик был замечательным; мы поболтали обо всех наших любимых альбомах, но получили отказ в своей просьбе, потому что он изначально не хотел заниматься микшированием нашей записи. Многие отказывались микшировать наш альбом – позже они все об этом пожалели.
Наконец, за нас согласился взяться дуэт Стива Томпсона (Steve Thompson) и Майкла Барбьеро (Michael Barbiero), с которыми я встретился во время той поездки. Пока мы находились там, они смикшировали “Mr. Brownstone”, которую мы отправили группе в качестве образца. В то время и Алан Найвен микшировал песни, потому что мы хотели побыстрее выпустить альбом. Его версия была неплохой – помню, Иззи она даже больше нравилась, но остальные ребята хотели видеть нечто более подходящее нам по стилю. Они хотели добиться правильного диапазона средних звуковых частот для своего звучания, что было лучше для группы в целом. Их версия была энергичнее, что обеспечивало лучшее взаимодействие гитар, тогда как вариант Алана был более усредненным, двухмерным и пустым.
Мы две недели занимались микшированием альбома, а потом Эксл, Иззи, я, Алан Найвен и Том Зутот вернулись в Нью-Йорк и остановились в Parker Meridien в центре города до тех пор, пока не закончили микширование. У Тома был отдельный номер, Иззи жил с Аланом, а мы с Экслом поделили оставшийся номер. В то время у меня было сломано запястье и я носил гипс на руке; я травмировался во время недавней поездки с Даффом в Сиэтл. Мы веселились дома у его друга Доннера (Donner), который был очень шумным; там я познакомился с одной девушкой, и когда она скакала на мне, начал подпрыгивать магнитофон. Наступил критический момент, поэтому мне пришлось упасть на пол, чтобы остановить его. Я сильно ударился во время падения.
Однако гипс не помешал мне побороться на земле с Аланом и разнести ко всем чертям фойе отеля в один из наших первых вечеров в Нью-Йорке. Я даже не помню, как это началось – уверен, это было ничем иным, как пьяным бесстрашием, а Алан казался мне большим медведем, которого я хотел поймать. Я проснулся с горящим чувством по всему лицу и груди – очевидно, я проиграл в том состязании.
Внезапно в время поездки появилась наша подруга – стриптизерша Адриана Смит (Adriana Smith), которая направлялась к друзьям в Alphabet City. Мы были рады ее видеть, потому что она была очень веселой и великодушной личностью, но однажды Эксл затащил ее к себе в кровать, поэтому мне пришлось всю ночь слушать, как они занимаются сексом в нашем общем с Экслом номере. У Адрианы был очень необычный голос, поэтому я предпочел проводить ночи где-нибудь в городе, возвращаясь как можно позже.
Одну из них я провел вместе со Стивеном Томпсоном, который привел меня в Китайский Клуб (China Club), считавшийся образцом нью-йоркской ночной жизни 80-х – огромное количество кокаина, минимум вещества и слишком много дороговизны повсюду. Я стоял в своем цилиндре, кожаном пиджаке, кожаных штанах, заправленных в ковбойские сапоги посреди зала, битком набитого типичными нью-йоркцами, которые постоянно спрашивали «Как дела?» и пытались произвести друг на друга впечатление своими дорогими итальянскими пиджаками и кошельками, лежавшими в их карманах. Разумеется, Стив чувствовал себя там как рыба в воде – именно оттуда он и пришел в музыкальный бизнес.
Однажды я решил, что хочу сходить туда, поэтому ушел, никому не сказав об этом, так как мне казалось, что знаю, что делаю. Это и раньше оборачивалось для меня проблемой – например, когда я решил добрести до деревни Канада – потому что, как обычно, заблудился. Также случилось и в ту ночь: клуб находился в центре города, менее чем в десяти кварталах от отеля, но уже было около четырех часов утра. Я выбрал не тот путь ночной прогулки по незнакомому городу. Она была довольно необычной: я шел от Бродвея (Broadway) до Хьюстон-стрит (Houston Street), потом до Авеню С (Avenue C) и к 9 утра наконец-то вернулся в отель. Нью-Йорк нельзя назвать городом, который никогда не спит: на длинных черных улицах я никого не встретил, кроме случайного бродяги. Чем тише становилось на улицах, тем более одиноким я себя чувствовал. Когда я смотрел на одновременно непривычные и до боли знакомые жилые кварталы, на ум приходили кадры нью-йоркских фильмов. В конце концов я признался себе, что не знаю, куда идти дальше, и тут же начал узнавать кое-какие приметы, по которым вскоре нашел отель. Как обычно, там проходила тяжелая вечеринка по поводу чьего-то приезда. Я вошел и увидел, что Эксл и Адриана еще спали.
Микширование альбома стало бесценным опытом. Я впервые узнал, как проходит процесс управления звуками; и сейчас, когда цифровые технологии навсегда изменили индустрию записи, я горжусь тем, что мы создали и смикшировали альбом еще до этих изменений. Никакой автоматики раньше не было: Томпсон и Барбьеро вручную работали с регуляторами громкости, настраивая незначительные установки для каждого канала по нашим просьбам, всякий раз переслушивая каждую песню. Те два чувака были великолепными; между ними уже возник особый язык, они понимали друг друга с полувзгляда. Стив был энергичным парнем, похожим на нас, а Майкл – сдержанным, продуманным и расчетливым. Они настолько дополняли друг друга, что все только удивлялись их креативности.
Работали они так: сначала Барбьеро микшировал самое основное – ударные, бас и остальные инструменты. Потом приходил Стив и они начинали увлеченно работать, причем Стив занимался всеми неистовыми настройками для гитар и вокала, проходящего через микшер – он делал динамичные роковые партии, а Барбьеро накладывал акустическую основу. Тогда, когда мимкширование велось только вручную, все приходилось делать во время звучания песни; оно было делом одного действия. Когда они увлекались, начиналась песня, их четыре руки ложились на пульт и сразу же начинали двигаться в разные стороны, регулируя кнопки и настройки в реальном времени, пока звучала музыка. Если они ошибались хотя бы в одной детали, все начиналось заново. И как только песня была полностью закончена, они советовались с нами в комнате.
Один из забавных моментов произошел, когда Иззи проснулся довольно рано, чтобы приехать туда и понаблюдать за микшированием “Sweet Child o’Mine”. Он определенно надрал им задницы. Обычно они начинали микширование около полудня и заканчивали около четырех часов дня. В тот день Иззи позвонил нам около часа и сказал, чтобы мы немедленно приезжали туда, потому что микширование закончено и песня звучит великолепно. Когда я туда вошел, первое, что я увидел – травмированное лицо Майка Барбьеро – чувак выглядел как заключенный после долгой ночи допросов. Он включил нам запись, которая оказалась довольно забавной, и все бы ничего, но гитара Иззи и вокал Эксла с чем-то еще немного приглушались. Я с трудом расслышал ударные, бас вообще был незаметен, а моя гитара отчетливо слышалась только во вступлении и на соло. Стоит сказать, что у Иззи довольно своеобразный взгляд на вещи, а та запись лишь показала его точку зрения. Разумеется, нам пришлось микшировать ее еще раз.
Когда мы заканчивали микшировать “Rocket Queen”, Эксл решил, что в проигрыше чего-то не хватает; какого-нибудь элемента, придававшего драматичность. Он предложил, что Андриана Смит, которая также находилась с нами в студии, займется с ним сексом в гостиной, а мы запишем ее голос и наложим поверх проигрыша. Тогда мы каждый день пили очень много Джека, поэтому он казался самой естественной вещью в мире. Я был пьян; я очень хорошо знал о ее вокальных данных – наслушался три ночи назад. В общем, мы зажгли несколько свечей для создания соответствующей атмосферы, потом они с Экслом ушли в гостиную, легли на пол под платформу ударной установки, а мы записали представление Смит со всеми стонами и вздохами. Наслаждайтесь – все это вошло в окончательную версию песни. Тем проигрышем все сказано, не хочу думать, что это лучшая, закрывающая альбом песня, а также, что можно еще что-то добавить о наших жизнях того времени, чем можно поделиться с фанатами.

ЭТО ОБЯЗЫВАЕТ ТЕБЯ ПИТЬ УМЕРЕННО И ВЕСТИ СЕБЯ ВЕЖЛИВО.
Алан Найвен постоянно думал о том, как лучше использовать ту или иную ситуацию с максимальной пользой для нас; ему отлично удавалось распространять всякие новости и создавать интерес к чему-либо. Пока альбом доделывали и готовили к выпуску, он собрал нас на репетиции и организовал три концерта в лондонском Marquee, и договорился о нескольких интервью. Он делал все, что мог, чтобы представить нас Англии, что было умно с его стороны. Перед тем, как мы смогли вылететь туда, я получил новую зеленую карту (документ, удостоверяющий статус постоянного жителя США, позволяет получать пособия, служить в армии и т.д., но не позволяет участвовать в выборах – прим. Nusha), потому что недавно потерял ее, забыв свой черный ежедневник, где хранил все свои важные бумаги, на крыше микроавтобуса, когда однажды ночью мы с Даффом тащились с репетиции. Они валялись по всему бульвару Санта-Моники (Santa Monica Boulevard), и, может быть, я даже нашел большую их часть на улице, но вот что так и не смог найти, так это свою зеленую карту – возможно, что сейчас какой-нибудь незаконный иммигрант бродит по Л. А. с именем Соул Хадсон. Что ж, надеюсь мое имя сослужило ему хорошую службу.
Я совершил ошибку, позвав Тодда Крю и Веста Аркина с собой в иммиграционную службу, когда вновь пришел туда, чтобы мне не было так скучно: обычно там обслуживали тех, кто пришел раньше, поэтому после трех дней безуспешных попыток получить карту, я просто нуждался в компании. Мы заявились туда в четыре утра, чтобы я точно смог получить карту; мы были мертвецки пьяны, поэтому спотыкались на ровном месте, прямо как кистоунские полицейские («Кистоунские полицейские» - серия старых, еще немых комедий про полицейских, крайне некомпетентных, тупых, неряшливых и безалаберных, они вечно суетятся и падают в грязь лицом – прим. Nusha). Разумеется, мы пошумели на улице, поэтому когда офис открылся, мы стали одним большим беспорядком. Тодда сразу же арестовали за то, что он начал играть с несколькими искусственными цветами, стоящими в коридоре, пока мы ждали мою очередь, чем причинял беспокойство другим людям.
Наконец мы прибыли в Англию и остановились в двух номерах: Эксл, Иззи и Алан в одном, а Дафф, Стивен и я – в другом. У нас был тур-менеджер по имени Колин (Colin), поэтому мы прибыли за неделю до выступлений, чтобы порепетировать и пообщаться с прессой. Мы жили на Кенсингтон Хай Стрит (Kensington High Street), которая находилась довольно далеко от оживленного круглые сутки Сохо (Soho – район Лондона – прим. Nusha). Она не была полностью рок-н-ролльным местом; там нечем было заняться, кроме как напиваться в пабе на углу; что мы, разумеется, и делали. Это напомнило мне время, проведенное в Канога Парке (Canoga Park): использовали все и не находили ничего, что могло бы нас утихомирить. Только вот в Лондоне никто не обращал на нас внимания.
Тодд Крю и Дел Джеймс встретились с нами там, причем мы начали стремительно набирать обороты. У Тодда были билеты в Париж, которые ему подарили родители по окончании колледжа. Внешность может быть обманчивой: на первый взгляд он был законченным наркоманом, но на самом деле Тодд закончил колледж и был очень прилежным студентом. Он ни разу не путешествовал, поэтому они с Делом воспользовались этими билетами; и вот два длинноволосых американских рокера потерялись во Франции, устроив свою версию «Евротура» (European Vacation). После пары дней они сели на паром, потом на поезд и кое-как добрались до нас. Они были двумя непослушными американцами, пытающимися перебраться из Парижа в Лондон на пароме, такси и поезде. Дел обычно называл людей, подобных нам с ним, «болванами». Не представляю, как таким болванам удалось такое провернуть.
Наш обычный день в Лондоне включал репетицию, после которой мы могли прошвырнуться по магазинам с одеждой и... все. Однажды техник моей гитары Джонни (Johnny) привел меня в прекрасный магазин гитар. Он сделал для меня большое дело: я был Слэшем, гитаристом Guns N’Roses, еще одной великой американской рок-группы из Лос-Анджелеса. Пока он болтал с владельцем магазина, я, для большего удобства, лег на пол и описался от холода. Они выставили меня на улицу. Видимо, этот случай произвел большое впечатление на английскую прессу, которая придумала мне несколько прозвищ – “Slash Crash” и “Slashed” (за то, что я пил и писался). Так появилась моя «легендарная» репутация. Правда, я не понимаю, почему.
Когда приехали наши друзья из Америки, мы стали чаще пьянствовать. Мы пили в каждом пабе, встречающемся нам на пути, репетировали несколько часов, а потом снова пили во всех пабах подряд до тех пор, пока они не закрывались. Мы уже не были настолько шумными или разрушительными, как в Вэлли, потому что не могли этого сделать, чтобы хоть как-то оживить Кенсингтон Хай Стрит. Даже просто гуляя по улице и любуясь подстриженными садами и парками, мы трезвели в любое время суток. Наша репетиционная база находилась в окружении холодной лондонской среды. В больничной палате или другом месте, подобном этой улице, как-то не хочется пить или нарушать закон: оно просто обязывает тебя пить умеренно и вести себя вежливо.
Однажды мы решились съездить в Сохо и там, разумеется, встретили своих ровесников. Ночью мы с Даффом захотели встретиться с нашей бандой (не могу вспомнить всех ее участников) в Городе и Деревне, которым был переделанный гараж, находившийся на пути в Восточный Лондон. Когда мы пришли туда, мы были пьяны, а когда ушли оттуда, то вообще еле на ногах стояли; мы никак не могли остановиться, чтобы решить, как будем добираться домой. Трамваи уже не ходили, но, уверен, что еще оставались автобусы, но на тот момент мы не знали расписание их движения. Мы пошли пешком, безуспешно пытаясь поймать такси. И, разумеется, начался дождь.
Такое положение вещей меня не радовало, возможно, я даже стал довольно агрессивным, поэтому всю дорогу Дафф только удивлялся моей прямолинейности. Мы не дрались, но все-таки «обменялись любезностями». Не знаю, как мы добрались домой, не помню, как полностью отключился, после нашей «ссоры» я вообще ничего не помню. Мы вернулись в тот момент, когда Дел уже собирался нас искать. Дел заинтересовался рисунком, который один наш друг выполнил в довольно сомнительной манере; в общем, по «вещественным доказательствам» я понял, что большую часть следующего утра проспал на своих руках и коленях, не разуваясь и откинув голову на спинку дивана. Мой цилиндр, полностью испачканный дождем, смялся, но я все равно сохранил его – он валялся в одной куче барахла вместе со мной. Меня все бесило – особенно наша прогулка. Я был как побитый щенок: «Что? Я без цилиндра?»
Одной из наших безумных экскурсий состоялась во время подготовки к воскресному концерту, когда никто не потрудился рассказать нам о правилах, предполагая, что ни в винных магазинах, ни в пабах, ни в продуктовых лавочках не разрешено продавать спиртное. Разумеется, всегда можно найти лишнего хулигана, но в тот день работа для нас была важнее, потому что никто не чувствовал ничего подобного в правильных линиях Кенсингтон Хай Стрит. Как только мы собирались найти какой-нибудь открытый паб, то сразу же натыкались на нескольких бродяг. Одной из них была странная молодая девушка, которой очень нравился рок, но в то же время она была очень скромной, что иногда...просто отрубалась. Она привязалась к нам и начала повсюду таскаться за нами. Никто из нас никогда с нею не разговаривал – она просто тусовалась рядом. Мы не были уверены, была ли она беглянкой, группи, бездомной или психически неуравновешенной, но под конец вечеринки было печально наблюдать, как она оставалась ночевать там же, где и мы, только потому, что ей больше некуда было идти. Она была довольно безобидной, поэтому мы разрешили ей остаться с нами. Наша квартира была полна людей, спящих на полу и просто валявшихся повсюду, я упал на пол между Тоддом, Делом и всеми остальными, помню, как та девушка зашла в комнату прежде, чем я потерял сознание. Но однажды я проснулся среди ночи и увидел, как она расстегнула мои штаны и сосала мой член. Я сделал вид будто бы продолжаю спать, но должен признать, что не остановил ее, потому что она делала это довольно хорошо. Утром она ушла и мы больше никогда ее не видели.

Мы репетировали у Джона Генри (John Henry). Знаменитая студия, где любой, кто был никем, мог сделать то же самое. Она похожа на S. I. R. в Л. А., но с английской точностью – так сказать, она «более правильная». Она была очень крутой, потому что стены коридоров были завешаны различными предметами из туров Motorhead, Iron Maiden и Thin Lizzy. У этого места была восхитительная энергетика. Мы решили тратить свои суточные, которые составляли всего несколько фунтов в день, в пабе, поэтому мы налетали в студийное кафе за таким количеством кофе, пирожными из слоеного теста и сэндвичами, сколько мы только могли унести. В магазине на углу мы покупали чипсы за несколько пенсов и набивали ими свои желудки перед тем, как потратить последние деньги в пабе за углом.
Три наших концерта проходили в the Marquee Club, малюсеньком помещении, где выступали все, от The Who до Девида Боуи (David Bowie) и Sex Pistols. В день концерта мы сначала репетировали там, а потом мы с Даффом выходили на улицу для вечерней попойки с любознательными местными, пришедшими посмотреть на нас. После недели, проведенной на Кенсингтон Хай Стрит, нам стало не хватать вкуса той рок-н-ролльной культуры, к которой мы так привыкли. Не помню, случилось ли это в днем или уже после нашего первого концерта, но, тусуясь там, я завел себе подругу по имени Салли (Sally), которая в то время была очень горячей девушкой «Третьей Страницы» (“Page Three”). «Третья Страница» была приложением английской газеты The Sun, которая каждый день печатала фотографии девушек в нижнем белье или дорогих купальниках, потому что после этого они становились интересными и модными. Я сразу же увлекся Салли. Она веселее проводила свои английские каникулы, потому что всегда знала, куда пойти. Мы тусовались в нескольких публичных домах в районах рокеров Сохо. Одним из них был Intrepid Fox, где я застукал Фила Мэгга (Phill Magg), фронтмена UFO, с разбитыми очками. Не помню почему.
Еще я тусил со своим героем, Лемми Килмистером (Lemmy Kilmister). Во время той поездки открывающая группа встретила Motorhead, и это сделало наши концерты превосходными.
Те концерты в Marquee были громкими и безрассудными; все, что я помню, я помню с большой любовью. Мы играли “Whole Lotta Rosie” AC/DC и “Mama Kin” Aerosmith, а также все наши собственные песни. В оду из тех ночей мы впервые исполнили “Knockin’ on Heaven’s Door”, которую мы, по своей прихоти, включили в репетицию. Я всегда любил эту песню, а также ее живое исполнение – она была более чувствительной, чем на Use Your Illusion. Эти концерты прошли очень даже хорошо, с самого начала нас не считали частью лиги лос-анджелесских хейр-металлических групп, которые были известны по всей Англии. Нас рассматривали как что-то еще, чем мы были все время. В конце концов, чувствовалось, что нас этим оправдывали.

После этой поездки мы вернулись в Л. А., чтобы добавить последние штрихи на альбом. Эксл принес нам распечатку рисунка Роберта Уильямса (Robert Williams) и мы все согласились с тем, что именно он должен стать обложкой альбома – на нем был изображен монстр с кинжалами вместо зубов, нападающий на робота, склонившегося над бесчувственной женщиной в разорванном платье и со спущенными трусами. Мы думали, что рисунок был идеальным; мы даже взяли его название в качестве названия своего альбома – Appetite for Destruction.
Все было великолепно, альбом вышел, как и предполагалось, с рисунком Уильямса на обложке, и ни у кого не возникало никаких проблем с этим. Так было до тех пор, пока Тайппер Гоур (Tipper Gore) и ее группа давления PMRC не взялась за него. Они были очень влиятельными музыкальными критиками в то время, но нас это не волновало – мы начали спорить до тех пор, пока Тайппер могла ругать нас.
Наше желание было отклонено: Geffen получили столько жалоб на наш альбом, что он был запрещен еще до того, как поступил на склады национальных магазинов. Мы говорили, что большинство розничных магазинов вообще не волнует обложка, а остальные требуют не менять обложку, а поместить альбом в коричневые бумажные пакеты. Так как у нас было, что продавать, но никто не хотел этим заниматься, мы все же решили пойти на компромисс и заменить обложку: рисунок Уильямса мы разместили на внутренней стороне обложки. Парень, с которым мы познакомились в Адском Доме, изобразил нас пятерых в виде черепов на кресте, что было настолько потрясающе, что мы использовали его рисунок в качестве обложки, а Эксл сделал такую же татуировку на руке. Он стал крутым дизайном, даже несмотря на то, что мы были расстроены вынужденностью проглотить обиду и смириться с обстановкой, мы покончили с новинками, которые так любили. Первое издание с оригинальной обложкой до сих пор является предметом гордости коллекционеров.
С тех пор, как у меня появился рисунок черепов, я начал заниматься дизайном стиля и плакатов группы. Помню день, когда перелопатил пачку Guns & Ammo (Оружие и экипировка) – типичную подборку старых номеров журналов, которую собрал, работая в газетном киоске, пока нашел прекрасный револьвер, который скопировал для нашего логотипа. Я принес рисунок домой; сначала я даже не знал, как их соединить вместе. Я продолжал жить у Ивонны, и однажды ночью, после того, как она и ее мама легли спать, я сел за их кухонный стол и ОН пришел ко мне. Я выкинул изображение револьвера и нарисовал его от руки, потом нарисовал еще один, внизу перевитый розами. Это была очень простая композиция, которая стала логотипом группы.
Как бы там ни было, мы согласились с новым дизайном обложки; я захотел съездить в Нью-Йорк, чтобы понаблюдать за тем, как изготавливаются все необходимые вещи для нашего альбома, а также встретиться с продавцом наших футболок и нашим новым импресарио, Биллом Элсоном (Bill Elson) из ICM. Предполагалось, что это будет очень деловая поездка.
Тогда я «встречался» с порно актрисой, Лоис Айрес (Lois Ayres), чьи работы я очень высоко ценил, и, тогда как шокирующая природа ее выступлений могла отпугнуть других поклонников, меня она очень заинтриговала. Мы встречались несколько раз в Л. А. и я зависал у нее дома. Когда я решил поехать в Нью-Йорк, то так получилось, что и она в это же время собиралась туда ехать, так как у нее были запланированы выступления в нескольких стрип-клубах на Таймс Сквер (Times Square). Ей забронировали номер в Milford Plaza на Восьмой Авеню (Eighth Avenue) и 45-й Улице (Forty-fifth Street), поэтому я остановился у нее, когда приехал.
На следующее утро я проснулся в семь утра.
Дзынь-дзынь!
Дзынь-дзынь!
Я снял трубку и положил ее обратно.
Дзынь-дзынь!
Дзынь-дзынь!
Так определенно не могло больше продолжаться.
«Да? Что?» - заорал я.
«Добрый день, сэр, Тодд Крю хочет увидеть вас», - сказал голос. «Пропустить его к вам?»
«Ох...да...конечно», - сказал я неохотно. Я представить себе не мог, что делает Тодд Крю в Нью-Йорке в семь утра.
Очевидно, через минуту он пришел от друга актера, потому что ему срочно нужно было вернуться в Л. А. по своим собственным причинам: он расстался с Девушкой, что было для него большим делом – эти двое были вместе на протяжении нескольких лет и, можно сказать, стали одним человеком. К тому же его выгнали из группы, потому что его коллеги терпеть не могли то, что он слишком много времени проводил с нами. Без каких-либо объяснений его заменил Сэм Яффа (Sam Yaffa) из Hanoi Rocks. Мало того, что они выгнали его, так еще и оставили себе все его инструменты, которые не хотели возвращать. В общем, Тодд был не в состоянии разговаривать с ними о чем-либо. Он пришел уже пьяным, держа в одной руке полную литровую бутылку того, что мы любили называть Toad Venom: водка, смешанная с апельсиновым соком, замаскированная под 7UP. Целый день, начиная с 10 утра, у меня были встречи в разных точках города, но я видел, что Тодду нужна забота. Девушка не отвечала на его звонки, у него не было группы, соответственно, я не мог оставить его одного.
У меня не было выбора; я брал его на все свои встречи, которые были довольно хлопотными. Все они проходили в нескольких кварталах друг от друга на окраине города, для меня это было очень забавно; я решил прийти на каждую из них пешком – идти было далеко, но именно этого я и хотел. Стоял один из тех тягостных нью-йоркских июльских деньков, а Тодд настоял на том, чтобы я отвел его в Western Union (американская компания, один из лидеров на рынке международных денежных переводов – прим. Nusha), который находился в десяти кварталах от мест моих встреч, чтобы снять немного денег. Он был настолько безумен, что я согласился: если бы я не отвел его туда, все могло бы закончиться по другому, так как при нем вообще не было денег.
Мы вышли на улицу и, как я уже говорил, Тодд был ужасно пьян: он начал падать на каждом шагу, когда мы останавливались на светофорах. Я поднимал его, но он был выше меня на полголовы, да и вообще превосходил меня во всем. Я пытался вести его по улице, но он растянулся посреди перекрестка в то время, когда толпа людей бежала на работу в восемь утра, обходя то место, где он лежал. Буквально через минуту мы добрались до Western Union, потом получили деньги и через десять минут отправились на мою первую деловую встречу в Geffen.
Я оставил Тодда в приемной и, уверен, что работавшая в тот день секретарша до сих пор его помнит. Сначала его стошнило на диван, через минуту он сломал кондиционер, поэтому я оставил его там, этого огромного, храпящего длинноволосого зататуированного парня, который распугал всех, кто сидел в приемной в тот день. Когда же пришло время уходить, то потребовалось двое помощников, чтобы затащить его в лифт. Сон помог ему, но несильно. Я до сих пор иногда вспоминаю, как тащил его по улицам, пытаясь вовремя успеть на свои деловые встречи: одна из них состоялась в Брокуме (Brokum), на которой мы обсуждали дизайн наших футболок, а другая – в ICM. Весь день я таскал на себе пьяного басиста, представляя это так, как будто бы он был невидимым слоном в комнате, и никто даже не заикнулся о нем. Он был похож на полицейского из «Укуренных» (Up in Smoke, фильм 1978 г., с Мариином Чичем и Томми Чонгом в главных ролях – прим. Nusha), пытающегося указывать направление дороги с набитым ртом.
Я закончил свои дела к середине дня. Тодд определенно немного протрезвел, но ему все равно нужно было немного поспать, поэтому я решил отвести его в Центральный Парк – в конце концов, там он мог спать на траве под солнцем. Я позаботился о том, чтобы туда добраться, но как только мы вошли в парк, мы встретили трех музыкантов из местной лос-анджелесской группы, которых мы оба знали. Не помню, что они делали в городе, но они хотели взять нас с собой в Альфабет Сити, чтобы прикупить немного героина. Тодду предложение очень понравилось, но я не мог допустить, чтобы он его принял; как-то раз я уже побывал в этой преисподней, поэтому потерял к ней всякий интерес. К тому же, я был занят выходом альбома, и любой риск ареста или чего похуже был совсем некстати.
Я замутил вечеринку в бухте, предложив купить бутылку Джима Бима и просто погулять вокруг Центрального Парка, что мы и сделали. Выглядело это просто прекрасно: я, Тодд и те чуваки, похожие на готов, с татуировками и пирсингом составляли летний пейзаж. Потом в маленьком баре для дайверов мы нашли пиццу и немного выпивки. Когда мы вошли во второй тур, откуда-то появился героин. Я делал все, что мог, чтобы попробовать его, но разум все же победил. В то время я решил, что не должен опускаться до состояния Тодда: мне не нравилось происходящее, и я старался не допустить, чтобы он не опустился еще ниже. Тодд употребил дозу, но ему было мало. Как я уже говорил, я был в меньшинстве: Тодд уговорил их раздобыть дозу для нас, но я не хотел рисковать и быть арестованным. Короче говоря, он по-настоящему хотел уколоться. Мы побрели в центр города и ждали их в баре St. Mark’s Place на East Village, пока они покупали дозу.
Потом мы пришли в квартиру их друга, Чосея Фанахары (Chosei Funahara); басиста Plastmatics. Я пожал ему руку, но шанса поговорить с ним у меня так и не появилось, потому что Тодд с ума сходил от нетерпения принять дозу, поэтому в первые две минуты пребывания в квартире Чосея мы провели в ванной. Я очень настороженно относился к этим наркотикам, потому что никогда не знаешь, что получишь, покупая дозу на улице – ты всегда должен быть очень внимателен. На самом деле я не хотел этого делать, но все же попробовал немного, потом понял, что наркотик не очень крепкий, и приготовил небольшую дозу для себя и Тодда.
Потом мы протусили там весь день, а перед тем как уйти, решили, что наши друзья навестят нас позже в моем номере. Солнце уже начало садиться, когда мы оказались на Таймс Сквер, и, когда мы шли вдоль длинных рядов кинотеатров, я, уставившись на афиши, понял, что хочу посмотреть «Челюсти» 3-D (Jaws 3-D). Тодд согласился; все, чего он по-настоящему хотел, было напиться любым способом. Мы купили ящик пива и притащили его в кинотеатр, что было неслыханно по тем стандартам, но в 1987 нью-йоркская Таймс Сквер продолжала запрещать показывать в кинозалах порнофильмы 24 часа семь дней в неделю, и не смогла выгнать двух парней, принесших свое пиво.
«Челюсти» 3-D были отстойными; да и героин не действовал. Посередине фильма я понял, что кайф не приходит, и пока Тодд отдыхал, выпил одна за другой две или три банки пива, сминая их. Потом он внезапно выбежал из кинотеатра, чтобы позвонить Девушке. Его не было довольно долго, я надеялся, что с ним все хорошо – а вдруг у него там все наладилось? К сожалению, все было не так: когда сеанс кончился, я нашел его валявшимся на полу под телефоном-автоматом, потому что Девушка опять отказала ему, по-видимому, как всегда в своей очень грубой манере.
Я снова притащил Тодда в свой номер, делая все, чтобы привести его в чувство, пытаясь успокоить его. Он был разбит, но в конце концов, мне удалось уложить его на кровать, и потихоньку он стал засыпать. И вот тут в дверь постучались наши утренние «друзья». У них была доза и они настроились потусить с Тоддом; разумеется, он тут же проснулся и был готов присоединиться к ним. Потом мы опустошили еще одну бутылку, меня тоже втянули в эту тему, я вколол дозу, но она была настолько дерьмовой, что ее можно было только выбросить. Однако, в то же время я наблюдал за Тоддом, чтобы он не выпил лишнего, ибо он усердно пил на протяжении восемнадцати часов подряд. Не могу сказать, что там дальше происходило, но я был зол за то, что, пока я не видел, кто-то из тех, кто был в ту ночь у нас, дал ему дозу. Та, которую я дал ему, была не такой сильной, чтобы повлечь за собой какие-то последствия.
Возможно, через час после того, как все пришли, Тодд встал посредине комнаты, наклонившись в одну сторону, а потом вдруг упал. Его дыхание было замедлено, он не реагировал, поэтому я притащил его в ванну и окунул в ледяную воду. Я бил его по лицу, я тряс его, я делал все, чтобы разбудить его. В это время наши «друзья» просто убрались, не сказав ни слова.
Я остался один в ванной со своим лучшим другом, Тоддом, на руках. Я был ошарашен: раньше у меня уже была передозировка, но я не имел дела с людьми, у которых на моих глазах случился овердоз. Я делал все, чтобы привести его в чувство. Я был в замешательстве, потому что, насколько помню, делал все в двойном размере, и даже не был под кайфом. Я начал задумываться, что еще есть такого в его системе, о чем я не подозревал. Я не знал, что делать. Внезапно Тодд осмотрелся: он находился в полуобморочном состоянии, он дышал, а еще через пару секунд его взгляд сфокусировался на мне и на комнате вокруг него. Его дыхание стало регулярным и мне наконец-то стало легче. Я вытер его и положил на кровать.
Я сел напротив него, наблюдая за его дыханием, и позвонил нашим общим друзьям, чтобы рассказать, что случилось и немного успокиться. Также я позвонил единственному человеку, которого я хорошо знал в Нью-Йорке, - девушке по имени Шелли (Shelly), которая работала в ICM вместе с Биллом Элсоном. Я разговаривал с Шелли, не сводя глаз с Тодда, как вдруг его дыхание прекратилось. Я бросил трубку и потряс его, потом стал бить его по лицу до тех пор, пока он не обессилел. В отчаянии я стал делать ему непрямой массаж сердца, но он не вернулся. Я позвонил 911, потом облил его водой, но ничего не помогало. Я не смог спасти его – Тодд, которому был всего лишь 21 год, умер на моих руках. Меня переполняли эмоции, страх, паника, тревога...и где, черт возьми, в это время были врачи из неотложки?
Когда же они приехали, они оказались полными ублюдками. С момента вызова прошло сорок минут. Когда они вошли в комнату, то уставились на Тодда как на мешок с мусором.
«Вот дерьмо», - сказал один из них, слишком громко по моим меркам. – «Что тут происходит?»
«Я знаю», - сказал другой. «Это тупо, он уже давно умер».
«Не знаю, зачем нас вызывали... Жаль, что мы не поторопились!»
Они вынесли тело и оставили меня в комнате с кошельком Тодда, его ковбойскими сапогами и остальными вещами. Я схватил их, чтобы узнать, что произошло, в тот момент, когда приехала полиция. Они устроили допрос в стиле хороший полицейский/плохой полицейский, спрашивая, где он нашел наркотик и куда дел шприц. Они заняли два номера в отеле и три часа таскали меня от одного к другому. В конце концов они сделали свое дело и сказали, что на следующий день я должен прийти в участок к восьми утра, чтобы подписать бумаги, подтверждающие «наличие тела».
Дача показаний тянулась слишком долго для меня; когда они ушли, я вышел на улицу, сел на тротуар, повернувшись спиной к отелю, и попытался вспомнить детали произошедшего. Я увидел восход солнца и, прежде чем нашел хоть какой-нибудь ответ на свой вопрос, наступило время соскоблить себя с тротуара и пойти в полицейский участок.
Он был таким обветшалым, как Barney Miller и я увидел все, что должен был увидеть – все вещи были безличными, как будто бы их выпилили из дерева и напоминали забытый чемодан. В отель я вернулся ошеломленным. Лоис уехала оттуда прошлой ночью. Я лег на кровать и тут же раздался мрачный стук в дверь. Он был негостеприимным – он был серьезным. Пришли управляющий и охранник, чтобы сказать мне, что Лоис нет дома, и она выполнила все свои обязательства, поэтому у отеля нет причин разрешать мне и дальше жить у них.
Я вернулся на бордюр тротуара, и, не зная, кому бы еще позвонить, набрал номер Алана. Он посоветовал мне прийти на квартиру Шелли и немного отдохнуть. Я первый раз в жизни так изнемогал. Потом я узнал, что Алан был там, он прилетел, чтобы убедиться, что я вернусь в Л.А. единым целым. Я был рад этому, потому что был напуган до смерти и парализован.
Это была самая плохая вещь, которая случилась со мной. Тодд был моим лучшим другом, а теперь его нет. Я не могу в это поверить. Когда мы приехали в Сан-Франциско на похороны, я столкнулся с поиском виноватых со стороны обезумевшей семьи Тодда и чуваков из его группы – все думали, что в его смерти есть моя вина. Сводный брат Тодда был другом Дела Джеймса – мы были знакомы, но даже он думал, что я был виновен. Мне было очень плохо. Семья Тодда даже наняла частного детектива, чтобы проверить мои слова; вершиной горя стала несправедливая черная туча обвинений, окружавших меня повсюду, тогда как я оставался единственным, кто делал все возможное, чтобы спасти жизнь Тодда.
Это был адский звонок будильника: не только потому что я столкнулся лицом к лицу с реалиями ненасытного образа жизни, которым я жил, но еще и потому, что я узнал, что живя настолько открыто я легко становлюсь мишенью – даже для тех, кому я доверял – тех, кто знал меня лучше всего.

Перевод: Nusha, январь - март 2009

Глава 8.

Я могу сказать одну вещь о "музыкальных особенностях" 1987,так уж вышло, что этот год более соответствовал восьмидесятым, на мой взгляд, чем все десятилетие.
В 1987 году "Livin' on a Prayer" Bon Jovi продержался на первом месте с 14 февраля до 7 марта - дольше любого другого сингла этого года. В 1987 Уитни Хьюстон стала первой соло-певицей, чей дебютный альбом стал номером 1. Роберт Палмер (Robert Palmer) забрал домой Грэмми за лучшее сольное вокальное рок исполнение "Addicted to Love" и Eurythmies получили Грэмми в номинации лучшее вокальное рок-исполнение группой за "Missionary Man."
«Грязные Танцы» (Dirty Dancing) и «Трое мужчин и младенец» (Three Men and a Baby) были лучшими кинофильмами этого года и каждая песня, звучавшая по радио, была чересчур слащавой: Мадонна "Who's That Girl?", Питер Гэбриел (Peter Gabriel - английский музыкант, 1950 г.р.) "Big Time", Стив Уинвуд (Steve Winwood - английский рок-музыкант, мультиинструменталист, 1948 г.р.) "Back in the High Life Again". Музыкальная индустрия в 1987 году изобиловала хреновыми идеями: компакт-дисков еще не существовало, но власти решили, что за "кассетными синглами" (cassette singles) будущее - и начали их производство с песни Брайна Адамса "Heat of the Night", которая противостояла испытанию временем примерно так же, как и кассетные синглы.
Что касается непосредственно хард-рока в 1987, Aerosmith вернулись с Permanent Vacation, но кроме песен "Rag Doll" and "Dude (Looks Like a Lady) ", звучавших по радио, остальные были слабоваты. Был Whitesnake с "Here I Go Again," Heart's "Alone," Great White's "Once Bitten," и кавером Билли Айдола "Mony Mony". И где-то между ними были мы: ни Guns N' Roses, ни Appetite for Destruction не вписывались в устоявшиеся музыкальные каноны 1987 года. Поскольку мы "сделали это", произошло это точно так же, как и раньше: мы должны были занять собственное место.

Appetite for Destruction был выпущен 21 июля 1987, без особой помпезности. Справедливости ради скажу, что это была успешная схема распространения; со своим небольшим культом почитания, передаваемым из уст в уста, как и в случае с Kill 'em All Металлики (в пер. с англ. - Убей их всех - первый альбом группы Metallica, выпущенный в июле 1983 г.). Мы обрели прежних фанов The Cult после того, как их вокалист, Ян Эстбери (Ian Astbury), видел наш концерт в the Marquee в Лондоне; позже он сказал мне, что сразу понял огромный потенциал нашей группы. Он предложил нам открывать их концерты в двухмесячном туре по Северной Америке в поддержку альбома Electric.
Этот альбом продюсировался Риком Рубином (Rick Rubin) и был исходным моментом в развитии готических мотивов The Cult. Было очевидно, что они хотели поддержать хард-роковую группу вроде нашей, потому что Electric звучал, будто записывался в 1973. К тому времени The Cult имели огромную международную аудиторию, и хотя Electric мог стать альбомом, принесшим им большую популярность в Америке, этого не произошло. Я познакомился с этой записью благодаря девочке, которой спал в то время. Цыпочки были хороши для того, чтобы узнать, что является крутым в тот момент - они всегда, казалось, были в курсе новинок.
Прежде, чем мы поехали в тур с The Cult, мы сняли наше первое видео "Welcome to the Jungle". Съемки длились два дня. В первый день мы отсняли все те небольшие эпизоды, определяющие индивидуальные характеры каждого из нас в видео: Эксл выходит из автобуса, Иззи и Дафф сидят на улице, и т.д. Если ты моргнешь, то пропустишь мой образ: я - пьяный сижу у двери с бутылкой Джека, упакованной в коричневый пакет. Мы снимали те сцены на Ла Бри (La Brea - улица в Лос-Анджелесе), рядом с витриной одного небольшого магазина электроники, который нашел наш директор, Найджел Дик (Nigel Dick). Я был уже знаком с длинным и трудным процессом создания видео: я участвовал в клипе Майкла Шенкера (Michael Schenker- экс-гитарист Scorpions и UFO) на песню с его альбома Assault Attack в 1982.
В течение вечера, пока ждал своего съемочного часа в "Jungle", я напивался. Я находился в постоянном режиме "побыстрей и подожди", что является обычным для съемок любого фильма или клипа, так что, когда они были готовы к съемке моей сцены, я более соответствовал своему образу. Этот клип запечатлел, каким я был в тот момент: спустя минуту после сигнала режиссера «Снято», я подрался с нашим менеджером, Аланом Найвеном (Alan Niven), понятия не имею почему - и он тоже. Я отчитал его, и затем блуждал в ночи и путешествовал автостопом черт знает где.
Следующей ночью мы снимали в Park Plaza Hotel, где располагался Scream Club Глории Дэйл. Дэйл - местная знаменитость ночной жизни в Лос-Анджелесе, управляющая сетью клубов - Scream был наиболее известным среди них. На второй день, как обычно, была очередная долгая выездная съемка, но, по крайней мере, мы снимали группу, играющую песню живьем. Мы сделали это случайно: мы сняли песню при закрытом зале, затем мы открыли клуб, впустили зрителей и сыграли песню три раза подряд. Это было круто. И это было нашим первым видеоклипом.
Через день или два, может через неделю, мы отправились с The Cult в двухмесячный тур, проходивший в августе-сентябре по Канаде, Западному Побережью и Югу. Тот тур был великолепным; не было того обычного дерьма, когда хэдлайнеры нарочно портят саунд открывающих групп, чтобы им пришлось повозиться, прежде чем выйти на сцену. Я думаю, что The Cult решили эту проблему, выбирая нас; никому не известная группа из Лос-Анджелеса. Как бы там ни было, между нами были хорошие дружеские отношения. Ян и Эксл ладили между собой, и мы с Даффом часто зависали с басистом Стивеном «Хагас» Хэррисом (Stephen "Hagus" Harris). Однако я не совсем уверен, что они представляли, чем все закончится, когда нанимали нас. Одно знаю точно: это путешествие подтвердило мою страсть к турам. Это были жалкие попытки, но они послужили началом моей беззаветной любви к путешествиям - я остаюсь неисправимым дорожным псом даже сейчас, когда пишу эти строки.
В это же время в моей жизни утвердилась другая привычка: я отказался от ежедневного приема героина и плавно перешел на выпивку. Мы теперь работали, так что я, как и следовало ожидать, заменил одну зависимость на другую, героин на беспробудное пьянство. Я наивно полагал, что был настолько сильным, что сам очистился и не имею никаких проблем с зависимостью вообще - правда в том, что ничего не изменилось. Я просто поменял вещество. Я перевел свою зависимость из незаконной области в юридически легальную; потому что алкоголь был приемлемым для всех. Это был ожидаемый аспект повседневной жизни в рок-н-ролле, так, если я ухожу в запой, но не ширяюсь, все в моем окружении довольны. Что они знали?
С того момента, за исключением нескольких отдельных инцидентов, прошло несколько лет, прежде чем у меня снова возникли серьезные проблемы с героином. Интересно, что на время мое мнение о героине изменилось: вскоре появилось ощущение, будто я вообще никогда не употреблял его. Так или иначе, я совершенно забыл о нем, и потерял всякий интерес, даже когда окружающие меня люди ширялись в моем присутствии. Я до сих пор не употребляю героин. Я заменил бесконечный героиновый кайф на выпивку, хотя на самом деле сложно не превышать свою норму перед концертом.
Давным-давно кто-то научил меня, что лучшим средством от похмелья является еще один стакан - клин клином вышибают. Это стало моей философией, потому что это срабатывало; единственная проблема состояла в том, что во время этого периода вечеринки, казалось, никогда не прекращались, и это был замкнутый круг. Я просыпался с похмельем каждый день, так что каждое мое утро начиналось со свежего глотка, и затем пил до очередной ночной вечеринки. Вечеринки вмиг стали расплывчатыми: я пил день и ночь напролет. Действительно у меня не было ни дня без алкоголя, потому что это был праздник каждый день; это была сплошная вечеринка в моем распорядке дня.

Мы были бандой дикарей, думающих, что все знаем, но на самом деле ничего не знающих

В ТУРЕ С THE CULT МЫ ОСТАНАВЛИВАЛИСЬ в более дешевых гостиницах, чем они, но это не мешало нам разрушать их. Часто, ночь заканчивалась тем, что меня с Даффом выгоняли или персонал гостиницы или сама группа, и мы сталкивались с проблемой поиска гостиницы. Однажды ночью я был настолько пьян, что упал без чувств на кушетку в холле гостиницы The Cult и Дафф оставил меня там. Я проснулся около пяти утра от ощущения сырости в штанах. В довершение всего, у меня не было своего ключа от гостиничного номера и никаких представлений о том, где мы остановились. Гостиничный персонал не мог мне ничем помочь, вероятно, потому, что я был пропитан мочой и жутко вонял. Я выполз в канадский холод; подмораживало, и я блуждал по улицам в надежде найти свой путь. Мне повезло, что первая же гостиница, на которую я наткнулся по дороге, оказалась нашей. К тому же мне повезло, что на мне были мои кожаные штаны, я не успел промерзнуть. Есть у кожаных штанов одно замечательное достоинство - когда ты обоссался, это не так заметно, как в джинсах.
Я просто был так взволнован, быть в туре где угодно с настоящим тур-автобусом, как бы дерьмово и ненадежно это ни было. Как группа, мы были похожи на кучку неудачников из спортивного фильма; у нас были фиговые инструменты, и ни цента за душой, но у нас было достаточно силы, чтобы победить чемпионат - мы были рок-н-ролльной версией «Удар по воротам» (Slap Shot- фильм 1977 г. с П.Ньюменом в гл. роли, о второразрядной хоккейной команде). Мы даже играли на хоккейных катках в Канаде: тур начался в восточной области и перемещался по Западному Побережью, вниз к северо-западной части Тихого океана, на юг через Калифорнию, затем через Аризону и Техас в Луизиану и район Дельты Миссисипи. Это было большое путешествие.
В Канаде нас ничто не потрясло, но мы потрясли всех. Слишком часто мы были похожи на Братьев Блюз (Blues Brothers - амер. комедийный киномюзикл 1980 г.) как в той сцене, когда они приходят, чтобы отыграть концерт в деревенском баре и их закидывают пивными бутылками. Мы были настороже всякий раз, когда оказывались неожиданно в агрессивной обстановке, и нам это нравилось... потому что такое уже не раз случалось.
Даже когда мы ничего не делали, по всей Канаде на нас бросали странные взгляды, где бы мы не появлялись. Мы думали, что вполне нормальны, но мне было довольно ясно видно, что наш образ жизни не казался нормальным всем тем людям, по правде говоря. Мы были бандой дикарей, думающих что все знаем, но на самом деле ничего не знающих. Предполагаю, что The Cult видели в нас временную единицу оборудования: мы были интересны им, потому что у нас был уникальный тембр; но мы были машиной, способной сломаться в любой момент.
Вокалиста The Cult Яна Эстбери (Ian Astbury) действительно развлекало, каким взрывчатым веществом мы были: он наслаждался этим; по его мнению, мы были дикими и по настоящему жаждущими и завидующими все качествам матерых рок-звезд. Он был прав: мы были такими, даже более - мы были похожи на M80 в кока-коле (добавить ментол в кока-колу). Гитаристу The Cult Билли Даффи (Billy Duffy), с другой стороны, было все по фигу. Он вообще ничем не интересовался. В любом случае, не чаще, чем они заглядывали к нам, взглянуть на наши выходки.

МЫ ШЛИ И ИГРАЛИ СВОИ КОНЦЕРТЫ каждую ночь в том туре, но по правде говоря, я никогда не чувствовал удовлетворение от тех выступлений. Тем не менее, мы должны были стать солидной гастролирующей единицей; однако мы не были матерыми профессионалами, и это беспокоило меня. Вероятно, это делало нас интересными, потому что нас ничто не сдерживало: мы выступали без опыта; с одной рубашкой на теле, аппаратурой на сцене, и горсткой песен, чтобы играть для людей, которые никогда не слышали о нас. Я думаю, мы были единственным, кто знал, что у нас есть альбом.
Мы играли на хоккейных катках, в театрах, и на нескольких маленьких фестивалях с незначительным количеством участников. И как бы ни был я счастлив в том туре, который казался мне самым крутым событием, я не мог не признать тот факт, что все было не так хорошо, как следовало быть. По-моему, мы вообще не добились успеха, потому что наши выступления просто были не на должном уровне. Но это казалось чрезвычайно важным только мне, что является определенно чертой моего характера. Я не мог отказаться от тех концертов как, предполагаю, поступили бы Sex Pistols.
И все-таки, возвращение домой уже чувствовалось, когда тур The Cult добрался до Лонг-Бич Арены (Long Beach Arena). Я помню, как, возвращаясь поздно ночью, разглядывал днаие арены, сплошь в звездных афишах. Я видел Оззи, AC/DC, Black Sabbat, Judas Priest, Билли Айдол, и множество других и так далее. Я думал, играть там означает, что ты добился успеха.
Я даже увидел там Ratt вопреки моему желанию: поскольку я говорил уже, Ивонна встречалась с их певцом, Стивеном Пирси (Stephen Pearcy), еще тогда, когда они назывались Mickey Ratt (до 1983 года). Когда мы с ней были вместе, группа была там хэдлайнером, и она так гордилась им, что мы должны были пойти, даже при том, что он был полным идиотом. Она была взволнована, что Ratt из своего сосуществования в одной дешевой квартире добились хэдлайнерства на Лонг-Бич Арене. И вот теперь я должен признаться; когда мы получили тот концерт, я испытывал огромное чувство удовлетворения. Для раскрученной группы, по большому счету, играть перед почти пятью тысячами зрителей Лонг-Бич Арены не мало - но для нас в то время, это было все.
Это было также подобающее возвращение домой. Мы остановились возле арены и припарковали автобус на улице возле гостиницы. Так или иначе, мы умудрились подобрать двух девочек, стоящих тут же на тротуаре, и парни утащили их в конец автобуса. Затем мы зарегистрировались к гостинице, и помню, как потягивал свое спиртное, одновременно рассматривая через парковку арену, чье здание вырисовывалось на горизонте, большем, чем жизнь. На следующий день появились наши друзья из Лос-Анджелеса, и когда мы выступали, они уделили нам больше внимания, чем вся канадская публика вместе взятая. Это было великолепно, мы были дома.

Они были из тех равноправных группиз, готовых трахаться со всеми в любое время по принципу "с любой группой в любое время".

МЫ ВЗЯЛИ С СОБОЙ В ТУР ТОГДАШНИХ ПОДРУЖЕК естественно; мы сразу же потеряли к ним интерес. Мы были готовы к этому; мы быстро миновали этот этап, без особых усилий. Когда мы добрались до Аризоны, думаю, так и было, мы впервые столкнулись с группиз; желающими трахаться с нами, потому что они были нашими фанами - мы уже были на пути домой. Они были из тех равноправных группиз ", готовых трахаться со всеми в любое время по принципу "с любой группой в любое время''.
В целом, возраст группиз обычно колебался между семнадцатью и двадцати двумя годами; если им было ближе к 25 годам, они наиболее вероятно подрабатывали своим телом на улице неоднократно - быть может слишком много - и были совсем зрелые, составляя странную комбинацию дочки-матери. Но в некотором смысле, группиз в захолустье были более доступными, чем группиз в Лос-Анджелес: культура среды проживания этих девочек была минимальна, и они посвятили себя стремлению получить от жизни максимум. И вряд ли все было прилично.
Всякий раз, когда мы не выступали, Эксл отсиживался в гримерке, восстанавливая голос сном. Иногда, когда у нас был выходной, он мог проспать весь день там, вместо того, чтобы зарегистрироваться в гостинице. Однако он каждый раз выходил с нами тусоваться, и это было всегда круто. Все было просто замечательно в то время - если можно сказать, у нас был успех на сцене. Дух товарищества был высок; мы были идеальной компанией ребят, путешествующих вместе... мне даже не с чем сравнить те ощущения. Мы были всем очень довольны.
Пока в нашем дерьмовом автобусе не сломался кондиционер где-то в Техасе. Пока мы сидели там, мучаясь о жары, нам пришло в голову, что мы должны были путешествовать классом повыше.
Вест Аркин (West Arkeen- соавтор песен "GN'R") приехал в Техас через нескольких дней, устроив несколько вечеринок, несмотря на настоящую пустыню Сахара в автобусе: Вест уехал спустя четыре или пять дней, ставший похожим на свою собственную тень. Я прикинул, он, потея, потерял около восьми футов. После этого у нас было три свободных дня в Техасе, в этом курортном отеле в Богом забытом месте, и в течение тех трех дней мы уволили своего автобусного водителя и менеджера тура, которого звали «Купером» ("Cooper").
Купер был чудаком; он носил кепку разносчика газет все время и водил желтый Lotus. Он был тощим, поджарым английским парнем с очень нервным поведением - предполагаю из-за кокаина, который он употреблял. Проблема Купера в том, что он превратился в эгоистичную рок-звезду и забыл про свои обязанности тур-менеджера. Нас тошнило от Купера, соблазняющего цыпочек, мы заходили в его комнату в надежде на кокаин и секс. Он просто врал нам, когда мы звонили ему в номер, спрашивая, где девочки. Он говорил, что они смылись, и мы верили ему, пока не врывались в его комнату и ловили с поличным.
К тому же у него была плохая привычка обещать мне с Иззи грамм кокса, если мы встанем пораньше, чтобы дать интервью. Он давал нам немного, но стоит только нам появиться на радио или дать интервью или еще чего-нибудь, он обычно пытался отступить от своих обещаний. Это было просто глупо - если ты обещаешь нам наркотики и не даешь их, мы рано или поздно дадим тебе пинка под зад.
Последней каплей была ситуацией, когда Алан поручил Куперу позаботиться о группе, и у него снесло крышу, и он с опозданием привез нас на концерт. Это была большая лажа, и так ему и надо; Алан сразу уволил его и автобусного водителя. Они просто ушли. Следующее, что мы слышали, как Купер продавал телефонные справочники, ходя по домам.
Я был впечатлен, когда Алан вышвырнул Купера безо всяких объяснений - так я узнал о его серьезных намерениях. Это был пример его чрезмерно покровительственного, отеческого, и собственнического отношения к нам. Это радовало, потому что мы были такими скандалистами, которым на все насрать.
Это было здорово, что Алан избавился от них; но проблема состояла в том, после тех выходных мы должны были добраться до следующего концерта в Хьюстоне, и у нас не было ни тур-менеджера, ни автобусного водителя. Мы вынуждены были искать другой транспорт на месте. Я не помню, как поступили другие парни, но мы с Даффом поехали на Trans Am (серия гоночных автомобилей) с той девочкой, которую я подцепил. Все было прекрасно, пока мы не попали в сильнейший ливень, потому что у ее автомобиля не было дворников ветрового стекла. Дождь усиливался, так что мне пришлось высунуться из окна с пассажирской стороны и использовать свое тело как щит, защищающий от дождя одну половину окна, в то время как я вытирал другую половину своей рукой, чтобы она могла видеть дорогу достаточно хорошо.
Наш Хьюстонский концерт был убийственным, и после него мы ближе познакомились с Югом. В Луизиане я был как дома, особенно в Новом Орлеане, со всем этим колдовством и африканской религией и черной магией. Мы пошли в настоящий речной ресторан на болоте, где я съел гремучую змею и темнокожего аллигатора. Это было великое время для меня; я понял, что только в дороге буду чувствовать себя отлично. Я попал прямо в точку, учитывая свою карьеру.

МЫ ТАКЖЕ СФОРМИРОВАЛИСЬ В ТОМ ТУРЕ как дорожная команда, действующие лица которой стали нашей командой на годы. Мы репетировали перед туром с Майком "Mакбоб" Мэйхью (Mike "McBob" Mayhew) в качестве техника ритм- и бас-гитар; и "McBob" использовал свое едкое чувство юмора, чтобы напоминать нам как низко мы были по пищевой цепи (Food chain - пищева́я цепь - взаимоотношения между организмами, через которые в экосистеме происходит трансформация вещества и энергии), постоянно указывая на заурядную сущность гастрольного проживания. У него был многолетний дорожный опыт, и его постоянные небольшие комментарии были всевозможными необходимыми нам напоминаниями, что Шангри-ла (Shangri-la - земной рай) в нашем автобусе всего лишь мираж.
MакБоб со мной и Даффом до сих пор - он - часть Velvet Revolver - и в конце концов одним из наиболее интересных аспектов его поведения являются по-прежнему его бесконечные дорожные истории. Большинство из них заканчиваются тем, что Майк попадает в больницы по причине всевозможных болезней и ранений, которые обычно наносил сам себе, или как непредвиденный результат вечеринок. Одна из самых незабываемых историй в его арсенале о том, как он настолько опьянел, что выпал из автомобиля, затормозил своей головой об тротуар, и проснулся в больнице с металлической пластиной в черепе. Иногда ее фиксируют металлоискатели в аэропортах. МакБоб похож на Роберта Шоу-капитан Квинт из фильма «Челюсти» (Captain Quint, "Jaws"-1975), сидящего на носу касатки, обрушивающего на нас эти тяжелые боевые истории как атомную бомбу.
Наша команда завершалась Биллом Смитом (Bill Smith), моим гитарным техником, которого, как я вскоре понял, интересовало исключительно пиво. Он был милым парнем, любил вечеринки, и сидел сбоку сцены, он больше смотрел шоу, чем выполнял работу за кулисами. Я мог сказать, что он, вероятно, поменял струны пяти гитар за весь тур; он умел хорошо их натягивать, только делал это согласно своему логическому распорядку. Благодаря Биллу, я учился играть с большей осторожностью - стараясь не порвать струны, иначе я не знал, когда смогу вернуть себе гитару. В туре у меня было всего две гитары, так что я не думаю, что это занимало так много времени. Бесполезно было говорить, что мне нужно заменить Билла. Учитывая все нюансы нашей команды и нашей непрофессиональности, наш тур закончился с успехом, как в фильме «Несносные Медведи» ("Bad News Bears",1976, реж. Майкл Ритчи).

БЫЛО НЕСКОЛЬКО ВАЖНЫХ ПРИЧИН для тура, которых мы тогда не понимали: мы понятия не имели, что этот тур был предназначен для раскрутки нашего альбома. Мы думали только о выступлениях. По мне, это было работой ради работы, потому что без тура я был бы никем. Мы только учились думать о раскрутке нашего "продукта", день за днем выходя на сцену, но Алан пытался вычислить, как продать эту вещь, по всей вероятности у него были кое-какие идеи по поводу, как заставить это работать.
Алан и кто-либо из Геффен (Geffen) хреново работали, потому что единственное, что я остро понимал, выступая каждую ночь, было то, что о нашем альбоме вообще никто не знал. Мы чувствовали себя никому неизвестной группой. Так что мы продолжали двигаться, продолжали тур независимо от того, как нас принимали, и Алан и Том Зутот (Tom Zutaut) продолжали раскручивать Аппетит. Единственным другим вариантом было вернуться домой, и у нас не было никакого намерения возвращаться, делая все, что в наших силах.
В течение всего года, с августа 1987 до примерно конца 1988, мы не задерживались в Лос-Анджелесе больше, чем на несколько дней; мы просто переключались с одного тура на другой. Алан Найвен (Alan Niven) включил нас в тур по всей Европе на разогрев для Aerosmith, с Faster Pussycat в программе, который должен был начаться спустя несколько дней после окончания тура с The Cult. Aerosmith только что вернулся в рок-н-ролл, и мы не могли и представить, что подходим больше остальных. Но вероятно наше время не пришло — в последнюю минуту Aerosmith отменил тур, так что вместо возвращения домой, Алан отправил нас с Faster Pussycat и великолепной японской группой под названием EZO, чтобы выполнить наши обязательства.
Это был наш первый хедлайнерский тур; начался в Германии, в Марктхалле (Markthalle) в Гамбурге 29 сентября 1987. Круто было стать хедлайнером, но у нас возникло несколько проблем. Faster Pussycat была одной из тех групп, из-за которых мы ненавидели Лос-Анджелес; они были просто тем типом людей, которых мы пытались избежать. В туре мы также испытали что - то вроде культурного шока: В Гамбурге все еще ощущалась тревожная атмосфера после Второй мировой войны — город с довольно ограниченным мировоззрением. Это был мрачный, индустриальный, закисший город, который, казалось, совершенно не желал нас видеть, если бы это было в его силах. Такая окружающая среда всегда вдохновляла нас, чтобы лучше показать нашу истинную суть, что не всегда получалось. Каждый раз, когда мы входили в ресторан, все поднимали свои головы и в комнате становилось тихо. И когда это происходило, мы решительно заказывали выпивку и курили и вели себя неприлично более, чем когда-либо.
Тот тур был нашим первым опытом с Дугом Гольдштайном (Doug Goldstein), новым тур-менеджером, которого Алан назначил, чтобы заботиться о нас. Я помню, что мы вернулись глубокой ночью — целый день после Faster Pussycat —проснувшись на следующее утро я пошел в комнату Дуга, чтобы получить наши суточные, прежде чем мы отправимся осматривать достопримечательности. По всей Германии, и особенно в Гамбурге, есть ужасно оформленные порно-магазины, обычно в легкодоступном месте, прямо в центре, и туда мы отправились. Я обалдел — я никогда не видел что-нибудь столь непристойное в моей жизни. Я был похож на ребенка в кондитерской, разбирая эти безумные журналы на полках с жуткими зверствами, беременными женщинами, невозможно вообразить более развращенных вещей, - оглядываясь на других ребят, "Ты видел это дерьмо?"
Мы остановились в одной гостинице с Faster Pussycat, и встретились с ними в холле и поздоровались прежде, чем начался тот день. Я бы сказал, что мы были вежливы, но нельзя сказать дружественными. Небрежно мы дали им знать, что собираемся прошвырнуться по городу, Mark Майклс (Mark Michals), ударник Pussycat, настаивал на том, чтобы пойти с нами.
Его группа выглядела немного возбужденной. "Нет, нет, останься здесь с нами," сказал один из них.
"Нет, успокойтесь, я собираюсь пойти," сказал Марк.
"На самом деле, тебе надо остаться, мы пойдем позже," сказал другой.
"Да все в порядке, я иду с этими парнями," сказал он.
Мы его даже не приглашали. Помню один из нас ляпнул, "нет, останься с ними," но он ходил по пятам за Иззи, Стивом, Даффом и мною весь день. Наша первая остановка была обедом в Евро-МакДональдс. Я стал большим поклонником McRib во время записи Аппетита, так что эта кухня была мне по душе. Я был счастлив увидеть McRib в меню в Гамбурге, и на первый взгляд казалось, что это оно и есть, но я ошибался: вместо барбекю у него был какой-то непонятный коричневый соус. Там я поел единственный раз за весь день. Вот причина, почему мы были так изнурены в те времена, мы никогда не питались нормально.
В любом случае, мы блуждали весь день, и когда наступил вечер, мы отправились на Рипербан (Reeperbahn), улицу с пятью кварталами борделей, где женщинам нечего делать — настоящий квартал красных фонарей в Амстердаме, с доступными девочками, которых ты можешь пожелать. Мы были на небесах: мы никогда не видели ничего подобного и в тоже время, у нас не было друзей в группах, которые понимали бы в этом больше, чем мы, так что не было компании опытных парней, рассказавших нам что-нибудь об этом месте. Я бежал вприпрыжку. Думаю уже через пятнадцать минут Стивен спустил все свои суточные деньги на проституток. Мы шли, когда он внезапно исчез в этом подземном гараже, с целой витриной проституток, рядами тусующихся под цветными флуоресцентными огнями.
Уже темнело, а этот парень Maрк все еще тащил нас. Мы ушли с Рипербан (Reeperbahn) и отправились в один бар, в котором когда-то играли Битлз в начале своей карьеры. Как обычно, мы вошли туда и стали сущим наказанием, но нам было безразлично; мы пили Джека с одним кубиком льда (потому что это - все, что они клали в стакан), пока они не закрылись. Мы вернулись в гостиницу, и этот парень был все еще с нами — в этот момент мы перестали с ним вообще разговаривать. Это был длинный день, так что я без сознания рухнул на свою кровать, в то время как Марк завалился на другую — кровать Даффа. Иззи всегда был Великим Подстрекателем: он мог взбаламутить любую хрень без своего участия, так что он не упустил этой возможности приколоться.
"Эй, Дафф," сказал он. "Тот парень спит в твоей кровати."
"Да, это он, это не он," сказал Дафф.
"Ты разрешишь ему так поступить с тобой, чувак?" Иззи сказал. "К черту! Он не не имеет права так себя вести с тобой."
"Никоим образом! Проклятье, чувак!" сказал Дафф.
"Кто этот гребаный парень, в конце концов, чувак?" спросил Иззи.
"Да, что он о себе возомнил?" сказал Дафф, становясь довольно возбужденным. "К черту этого парня!"
Они попытались разбудить его некоторое время, но Марк был без сознания.
"Я знаю, что нам надо сделать, чувак," сказал Иззи. "Давай свяжем его и опустим в шахту лифта."
"Да, твою мать!" Дафф сказал. "Мы опустим его в шахту лифта. Пусть спит на крыше лифта."
Они связали этого парня довольно крепко: его плечи, руки, лодыжки были полностью связаны, а рот заклеен. Он был не крупным парнем, примерно 140 фунтов (чуть больше 60 кг), так что они подняли его и потащили к лифту, и только тогда он проснулся и начал визжать как заколотая свинья. Они быстро поменяли первоначальный план и просто бросили его в лифт и отправили вниз в холл. Гостиничный персонал обнаружил его там. Они развязали его, и как только он сказал им, кто он есть, им пришлось пройти через цепь команд, пока они не связались с его группой, которая должна была приехать за ним, потому что у него не было ни ключа от номера, никакого удостоверения личности, никаких денег, ничего. Это была последняя ночь, когда я разговаривал с ним; весь оставшийся тур я просто кивал ему головой. Если подумать, это было последнее, что мы слышали от них.
Следующей ночью у нас был концерт, первый в нашем хэдлайнерском туре, и хорошо, что все прошло без прецедентов. Мероприятие было на воде; это была реально индустриальная, темная комната со скамьями и длинными столами по бокам. Все было оформлено в черных красках - это был самый черный клуб, который я когда-либо видел, и там просто ужасно воняло несвежим пивом. На стенах были подписи и граффити от множества отдельных хэви-метал и трэш - групп, побывавших там.
Аудитория была без сомнения самой тоскливой толпой, которой мы когда-либо играли: насколько я помню, они были столь же холодны и несчастны, как и погода. Я помню, что перед нашим выступлением в клубе звучала только Металлика (Metallica), без остановок. Было очевидно, что любая Американская группа, или любая группа вообще, непохожая на Металлику, не сможет выступить. И я был прав. Мы сыграли концерт и единственная мысль, блуждающая у меня в голове, когда мы закончили, была, я чертовски ненавижу, что завтра придется играть снова.
Я чрезвычайно опасался, как пройдет остальная часть тура, так как у нас было запланировано несколько концертов в Германии. У нас было пару дней перед следующим концертом, все это время мое беспокойство нарастало. Но как только мы добрались до Дюссельдорфа, более воздушного города с большим количеством деревьев и с меньшим количеством бомбоубежищ, я обнаружил совершенно иную обстановку и понял, насколько большая и разнообразная страна Германия: индивидуальная атмосфера каждого города уникальна.

ВО ВРЕМЯ НАШЕГО ПУТЕШЕСТВИЯ ЧЕРЕЗ ВСЮ ЕВРОПУ группа становилась все более сплоченной; наше непосредственное взаимодействие становилось более профессиональным и играть было в удовольствие. Большую часть нашего европейского тура мы провели в экскурсионном автобусе, который преобразовали в коммунальную ночлежку, убрав большинство сидений и накидав на пол подушек. Иззи подцепил немку по пути и она привела с собой подружку, с которой я начал встречаться. Мне всегда нравилось находить подругу в каждой стране, через которую мы проезжали; и так как у меня уже была английская девочка, Салли, ждущая меня, я должен был закончить свой немецкий роман сразу же при пересечении Канала. Я сказал моей немецкой подружке, буквально перед дверью в комнату, где меня ждала Салли, что она должна немедленно пойти домой.
Когда думаю о Европе, кроме концертов, я вспоминаю бесконечные визиты в кож-вен. клиники (VD- veneral disease – венерические болезни). Вернувшись в Лос-Анджелесе, я встречался с порно-актрисой, и той милой маленькой малолетней наркоманкой. Сразу же после съемки клипа "Welcome to the Jungle", помню я проснулся и обнаружил на животе слева три странных небольших красноватых пятна. В то время, от СПИДа реально умирали и болезнь стала проблемой национального здоровья. Началась странная истерия среди рок-музыкантов; все были встревожены, но большинство из нас все еще чувствовали себя неуязвимым ко всему этому. Мы полагали что никто не должен об этом волноваться, пока Дэвид Ли Рот не заразился венерической болезнью.
Тем не менее, я прочитал статью о СПИДе, иллюстрация к которой была на обложке журнала Time, и изображения ВИЧ-поражений мне казались схожими с пятнами на моем животе. Скорее всего это был просто псориаз или раздражение, но я был убежден, что благодаря моей порно-актрисе и нарко-подруге, я заразился, потому что не предохранялся ни с одной из них. Я помню блуждание по Мэлроуз (Melrose) около Сан Винсент, покинув квартиру моей подруги-наркоманки, чтобы пойти в клинику для сдачи анализа на СПИД. Я думал, что был конченым человеком; я был убежден, что тот европейский тур был единственным международным туром перед моей смертью. К счастью, тест был отрицателен.
Вдобавок ко всему, я подцепил венерические бородавки (кондиломы), вероятно от порно-актрисы — которые усилили мой страх перед СПИДом. Я был довольно беспорядочен в этом вопросе и никогда не использовал средства защиты, но я никогда не думал что со мной может случиться что-то более серьезное,чем вши. Когда все произошло... я подумал, что это за хрень? Я пошел в клинику прежде, чем мы расстались и они пытались избавить меня от них несколько раз, но ничто не помогало; они постоянно возвращались. Когда мы начали тур, все стало настолько болезненными, что я не мог спать на животе. Я посещал клинику в каждой стране, где мы выступали, сохраняя это в тайне. Я хотел навсегда избавиться от них прежде, чем встречусь с Салли. В конце концов, я избавился от них, так что к возвращению в Великобританию они больше меня не беспокоили; Салли так об этом не узнала.
Если бы мне нужно было выбрать свое любимое выступление в туре, это был бы Paradiso в Амстердаме (один из старейших и известнейших клубов Амстердама, бурной истории которого позавидует любой европейский клуб. Возник в здании заброшенной церкви в конце 60-х). Место проведения концерта было удивительно; мрачное, угнетающее здание, бывшая церковь. В главном зале высокие потолки, арки, и великолепная акустика. Там выступали очень много легенд, от Sex Pistols до Stones, так что я был взволнован перед выступлением. Я помню, Эксл говорил о старых рок-звездах той ночью во время сета: я не помню точные его слова, но суть в том, что любая рок-звезда старшего поколения, которая чувствовала, что мы перерабатывали их музыку, были правы— это так, но мы отлично это делали. По моему, он закончил свою речь, предлагая Полу Стенли отсосать у себя.
Тот концерт был настолько великолепен, что мы с Иззи решили отпраздновать, приняв немного наркоты. Мы были в Амстердаме в конце концов, где легкие наркотики в большинстве своем легальны и тяжелые наркотики по крайней мере не трудно будет найти, так мы думали. Мы потратили полночи, ища дилеров, и в результате достали немного кокаина, который был настолько хреновый и слабый, что даже нечего было пытаться. Очевидно нас кинули как туристов.
Из Голландии в Англию мы плыли на пароме, и для парней из команды, с опытом тура, это не было таким грандиозным событием, как для нас. Ты всю дорогу мог курить столько марихуаны, сколько хочешь. Это было дико, все ребята из команды и группа, обкуренные до полусмерти, пытались употребить все, что осталось от закупки в Амстердаме. На пароме был основной бар, и Эксл, серьезно обкурившись, заснул там на одной из кушеток. Мы были единственными свидетелями, когда он уснул, но скоро бар заполнился, и вокруг него стали собираться другие пассажиры и отчасти опирались на него. Я помню, как открывал двери в различные каюты, где один за другим члены нашей команды, подобно Биллу, моему гитарному технику, выкуривали каждую последнюю крошку своей марихуаны, чтобы ничего не пришлось выбрасывать по приезде в Англию.
Мы закончили тур 8 октября 1987, в Лондоне, и это было удивительно. Группа на самом деле приобрела свое лицо; у нас было достаточно времени в пути, чтобы понять, что мы делали. Нам стало комфортно играть: мы знали друг друга достаточно хорошо, так что нам надо делать в определенный момент, мы просто играли. Когда у тебя есть те дружественные отношения, ты можешь импровизировать и сделать каждый концерт уникальным. Концерт в Хаммерсмит Одеон (Hammersmith Odeon) был сумасшедшим; верные фаны до сих пор говорят мне, что это был наш лучший концерт, который они когда-либо видели.
Когда концерт имеет реальный успех, подобно тому, что был у нас той ночью, у нас возникает удивительное взаимодействие, между мной и Иззи, потому что у нас была та непередаваемая связь гитар; или я мог играть синхронно с ритм-секцией, Даффом и Стивом; или было офигенное взаимодействие моих эмоций с энергией Эксла. Это был просто огромный единый энергетический заряд — мы могли направить его в толпу, и получить обратно. Такого не могло не произойти в лучшем месте: Hammersmith Odeon является известным помещением, где играли все, от Motorhead до The Who, от Black Sabbat до Beatles и Johnny Cash; и где Боуи (David Bowie) сыграл свой заключительный концерт в качестве Зигги Стардаста (Ziggy Stardust) в 1973.

МЫ ВЕРНУЛИСЬ В ШТАТЫ, и приземлились в Нью-Йорке, и отправились сниматься в передаче MTV Headbangers Ball . После чего мы немедленно должны были сесть в тур-автобус, чтобы совершить ночной переезд и встретиться с Motley Crue. Мы летели всю ночь, не мылись, и были не в настроении для съемок с MTV. С момента, как мы вошли в здание в десять утра, случилось огромное столкновение между потными, грязными , вонючими рок-музыкантами с похмельем и корпоративным миром MTV. Мы подошли к рецепшн, где нас ждал представитель Geffen, улыбаясь и неся всякую чушь. Мы получили свои маленькие бейджики, прошли через турникет в лифт и зашли в комнату ожидания; пустая комната зеленого цвета с двумя кушетками и столом. Не было ни приема, никакой учтивости, ничего вообще. У меня была с собой бутылка Джека, так что, разумеется, мне было хорошо.
Было очевидно, что мы были не в духе, так что кто-то прислал к нам ви-джея Downtown Джулию Браун (Julie Brown) поприветствовать и занять нас на несколько минут. Я почувствовал, что это не было ее идеей; она вообще не хотела быть в этой комнате. Она продемонстрировала свой профессионализм, но не было ничего похожего на ее игривую манеру поведения в эфире; она выглядела возбужденной и тревожной. Очевидно у нее были худшие предвзятые мнения о нашей группы; для кого-либо, живущего в Нью-Йорке и возможно "в деловом центре города," она еле вытерпела меня. Если бы я успел прикончить свою бутылку Джека, то вероятно высказал бы ей все, что думаю: Заткнись уже, нам тоже не нравиться быть здесь, но все мы должны прожить этот день. Когда мы прошли на съемочную площадку, мы встретили JJ Jackson, ведущего программы, и он был действительно спокоен.
У них была огромная съемочная площадка, и куда-то уходящие провода, мы пошутили, что должны разрушить это на камеру. Эта идея застряла в наших головах, и между собой мы решили, что так и поступим. Так что началось интервью, и Эксл отвечал на все вопросы JJ. Я сидел спокойно; остальные парни тоже притихли. Мы ждали, пока шоу не подойдет к концу и затем ровно за десять секунд мы разгромили съемочную площадку. Я не вспоминал об этом, пока несколько недель спустя не увидел этот эпизод. Мы были похожи на диких зомби, прямо как из фильма 28 Дней Спустя (28 Days Later, триллер 2002г.). Это было нашим первым реальным появлением на ТВ, нашим первым видео-опытом на MTV; это были мы, медленно пробираясь своим путем в господствующее сознание.
Покинув MTV, мы сели в наш автобус, и на следующий день отправились на встречу с Motley. Это было полное безумие, следовать в автобусе, переделанном после европейского тура, с туром по Среднему Западу Америки, разогревая Motley Crue: у них был тур с альбомом Girls,Girls,Girls, и они были группой, на пике своей популярности и не экономящей на расходах. Мне всегда нравился Томми, с момента нашей встречи — он вероятно самый настоящий, преданный, с золотым сердцем человек, возникший из той среды. Мне всегда нравился Никки, потому что он был мозгом, маркетингом, и генератором идей всей группы. Я всегда уважал его увлеченность и его видение, и то, как он воплощает его в реальность. Motley была единственной группой из Лос-Анджелеса, вышедшей из глэм-металла, которая была на 100 процентов подлинной. Они, возможно, были не особо оригинальны, так или иначе, Никки бесстыдно использовал элементы других групп. Но были ли это KISS, или любое другое воздействие, Motley выглядели настолько искренне и увлеченно, что ты не мог их обвинить в плагиате — и Никки воплощал все это, на мой взгляд. В том туре мы с Даффом обычно держались поближе к Никки, потому что мы знали, что у него всегда есть огромная сумка с дурью.
Те парни были очень щедры с нами; они приняли нас как самодовольные родители, и как гордые родители, они хвастались домом, который построили своим тяжелым трудом. Это было их третьим большим хедлайнерским кругосветным туром, так что у них была своя собственная сцена: полный арсенал пиротехники, огромная команда, стадионы, распроданные за месяц вперед — абсолютная рок-н-ролльная мечта. Они разработали удобную систему связи, используя портативные радиостанции и числовые коды: у каждого в окружении группы была портативная радиостанция с расшифровкой числовых кодов на задней стороне. Были коды строго для команды, касающиеся оборудования, освещения, груза и т.д. Также были коды портативной радиостанции группы, которые означали их ежедневные потребности. Например, "1" означал дозу, которая числилась под прозвищем; "2" было кодовое слово для цыпочек; "3" предполагал выпивку, и так далее. Это было круто, в любой момент времени, как требовала ситуация, они просто выходили в эфир и говорили, "Эй, это - Томми, мне нужно номер один, номер три, и если ты увидишь несколько хорошеньких номеров “2” по пути, захвати в мою раздевалку. И, мм, пожалуйста поспешите. Большое спасибо!"
Мы много тусили с теми парнями во время тура, но Никки всегда выпендривался благодаря своему успеху и создавал статус группы, известный нам. Он и Томми были единственными, приглашающими нас разделить свою добычу: мы никогда не видели Винса, и ни разу за весь тур не встретили Мика Марса. По сей день я фактически ни разу не встречался с ним. Насколько Никки нравилось делиться с нами, настолько было очевидно для меня, что он делает это из желания немного похвастаться; особенно потому, что мы просто виделись с ним и наслаждались их привилегиями, когда Никки испытывал желание развлечься. Всегда был пункт в памятке: в туре он не должен выходить из-под контроля — всякий раз, когда он действительно терял контроль, всегда находился кто-то заботящийся о нем. Я уважал это: Никки не нравилось быть уязвимым. И общение с нами подобными нисколько не способствовала сохранению контроля.
Motley путешествовали частным самолетом настолько часто, насколько было возможно в тот момент, и во время одного из наиболее длинного перелета между концертами, Никки пригласил нас присоединиться к ним в самолете. Это были большее, что могут сделать большинство хедлайнеров и полет на Motley Air был приятен; полёт был наполнен выпивкой, дорожками кокса и серфингом между рядами кресел во время взлета и посадки – вид спорта, который заключается в том, чтобы, стоя боком в проходе, суметь удержаться на ногах под действием тяги самолета. Если вам представится когда-нибудь такая возможность, попробуйте; я вам настоятельно рекомендую.
В то время, не было более распущенного представления из двух пьес, чем Guns и Motley; и насколько мы соответствовали этому, та действительность быстро стала бизнесом как обычно. Тот концерт был моим первым испытанием первоклассного профессионального тура, в отличие от Стивена, который никогда не был тем, на кого я рассчитывал, хотя и стал регулярной частью моей жизни. Для меня, те моменты, когда я стою на сцене, играя на гитаре перед толпой, это то, ради чего я этим занимаюсь. Именно это всегда имело для меня самое большое значение; именно это стоит того, чтобы терпеть всю эту скуку и драму, которые сопровождают гастрольную жизнь рок-группы.

Таким образом я сделал все возможное, чтобы преодолеть дистанцию между вчера и сегодня.

Несмотря на то, что вся моя жизнь крутилась вокруг шоу-бизнеса, в туре с Motley я наконец понял, на собственном опыте, что развлечение было равнозначно скуке в каждом мгновении волшебства — этого требовало обязательство. Даже в лучшие моменты, дорожная жизнь бывает монотонной: ты просыпаешься; проводишь время перед концертом; играешь концерт; и отмечаешь, обычно все время, пока добираешься до следующего города, где все повторяется снова. Тур превращается в одно большое размытое пятно с очень яркими мгновениями.
К слову, это никогда не было моим клише; я всегда знал, где я нахожусь. Туры, до сих пор не являются моими клише; каждая комната не похожа на остальные. Уже тогда как и сейчас я всегда находил время для саундчека, чтобы прочувствовать атмосферу зала. У меня не всегда получалось так поступать, когда мы были разогревающей группой, но я старался немного познакомиться с городом, в котором играли. Меня никогда не волновало культурное наследие конкретных городов, но я действительно пытался максимально изучите нашу аудиторию, на кого они были похожи.
К сожалению, все выводы, которые я делал о людях, приходящих на наши выступления, я составлял в туалетах различных баров, куда заходил после концерта. По моему мнению, это были моменты моего просвещения, которые могли быть полностью забыты по пути в следующий город и повторно изучались только в следующем туре. У меня был ограниченный объем памяти, и так как я нетерпеливо ждал следующего момента, прошлое исчезало быстро. Так что любой тур напоминал мне историю Стивена Кинга “Томмикнокеры” ("Tommyknockers"), где прошлое рьяно вгрызается в твои пятки, когда ты отчаянно пытаешься сделать шаг вперед.
Когда ты безрассудно стремишься вперед, не хватает целого дня. Я не помню, спал или отдыхал ли вообще в то время; была крайняя степень возбуждения ко всему, и я не хотел ничего пропустить. Было ощущение, что если бы я остановился, время догнало бы меня и затем все это прекратилось бы.
Так что я сделал все возможное, чтобы преодолеть расстояние между вчера и сегодня. И до сих пор я на этом пути. Вот поэтому у меня нет никаких памятных вещей: у меня нет золотых и платиновых дисков, только гитары, которые кое-что значат для меня. Моя жена, Перла, была настолько потрясена этим фактом, что недавно связалась с компанией грамзаписи, заказав копии всех моих платиновых дисков. Она повесила их на стене вдоль ведущей наверх лестницы в нашем доме. Думаю, они провисели неделю; они настолько сводили меня с ума, что однажды ночью я снял их и отнес в кладовку. Мне не нужны почести на стене, чтобы напоминать мне, кто я есть.
Мои единственные реальные связи с прошлым помимо моих воспоминаний – дотошные ежедневники, которые я использовал большую часть моей жизни — пока не разочаровался в них, выяснив про многочисленные кражи или потери. Но я сохранил все те, которые выдержали испытание временем, а некоторые пригодились мне, когда возникали неприятные юридические ситуации или что-нибудь вроде этой книги, и мне необходимо было вспомнить специфические особенности. Так я отслеживал свою жизнь, и я действительно отмечал каждый существенный случай. С другой стороны, к сожалению, этот тур с Motley - сплошная черная дыра, потому что впервые в моей жизни кто-то украл мой ежедневник, вместе со всей моей нехитрой одеждой, которая была у меня с собой в туре. Это было не сложно — все было завернуто в наволочку, что попутно являлось моим багажом. Наш охранник Рон Сталнакер (Ron Stalnaker) всегда носил наши сумки— он был одним из тех парней, которые не задумываются о причинах этой потребности нести вещи и проявить себя. Он мыслил на автомате, "Я должен поднять и нести..." Это было удобно для нас, потому что мы никогда не пользовались услугами посыльных или швейцаров, в то время мы не могли позволить себе этого.
Так что Ронни поставил наши сумки возле автобуса и вернулся в гостиницу, чтобы забрать остальные сумки в холле. Несколько ребят ждали там и внезапно схватили две первые попавшиеся сумки — как раз наши с Даффом наволочки. Мы едва постирали белье; у нас не было никого, чтобы заботиться о нашем дерьме. Время от времени — т.е. крайне редко — мы ходили в автомат-прачечную (coin-op laundry) и приводили в порядок нашу одежду. Мы носили то, что у нас было, и просто старались приобретать новые футболки по мере возможности. Обычно, как только мои джинсы изнашивались, до конца тура я носил свои кожаные штаны. Дафф, Иззи и я определенно жили жизнью наших штанов (каламбур); мы закидывали свое дерьмо в одну сумку для прачечной или наволочку, и чистое и грязное, все вместе. В украденной сумке было все, в чем я нуждался в тот день: носки, новая футболка, мой ежедневник, плюс все остальное, что я должен был одеть. Мы подозревали достаточно многих в тот момент, кому понадобилось красть мой "багаж", как будто это было призом. Наверное, это круто. Тогда это был настоящий облом, потому что у меня не было никакой другой одежды, и я опаздывал на радио-интервью. Мне предстояло выступить в прямом эфире в полотенце, так как я велел Ронни отнести мой "багаж" в автобус, пока принимал душ — я решил одеться в дороге. По крайне мере, я получил футболку от радиостанции.

MOTLEY БЫЛА ЕДИНСТВЕННОЙ ГРУППОЙ из Лос-Анджелеса, с которой нам пришлось столкнутся, и с которой мы работали на национальном, профессиональном уровне. Это имело смысл; они были единственной группой, которую мы уважали, единственной, с кем мы могли разделить дух товарищества. Я был все еще убежден, что никто нас не знает, но вероятно они знали, потому что это был на самом деле билет для нас, и концерты были удивительны. В результате это был проект “плохих парней”, и мы вели себя соответственно.
Однажды ночью я состязался с Никки Сиксом в выпивке. Ты спросишь, кто это придумал, или я начал это, утверждая, что смогу напоить до бесчувствия и Томми и Никки, или Никки решил меня перепить. В любом случае, все закончилось тем, что в каждом городе в баре при гостинице мы начинали свое соревнование. У Никки была система. Он заказывал четыре порции выпивки, и я опрокидывал две сразу же. В то время как он опрокидывал одну порцию и вяло потягивал вторую, которую я давно оприходовал, потому что это было похоже на заседание клуба по интересам. Я был в курсе того, что он замышлял, но по-прежнему быстро опорожнял свой стакан. И было ли это разговором или чем-либо, я начинал терять нить. Достаточно быстро, в зависимости от количества порций, которые я смог выпить. В пылу азарта я ничего не соображал, в то время как он смаковал свою порцию, и в результате все пошло наперекосяк. Я никогда не пил в одиночестве, и не был одурачен; Я отдавал себе отчет о его намерениях.
В теории, мы пили стакан за стаканом, но так как я выпивал половину порций Никки, скажу, что в результате этого я победил двадцатью порциями Джека Дэниэлса к его десяти. Я был настолько пьяным, мне рассказывали, что я облевал в баре весь пол у себя под ногами, и пытался это скрыть. Я не помню, так ли это было на самом деле, но я помню делал то, что мне всегда нравилось делать, в пьяном состоянии – драться с парнями, которые намного больше меня. В данном случае это был Никки, с которым мне не доводилось драться, барный стул и все, выхода нет. Никки довольно высокий, и при этом тогда он был довольно тяжелый, так что он обернулся, опрокинул меня на спину и уселся на меня. Как только я был успокоен, они подняли меня в номер и уложили спать в кровать техника по барабанам Томми Спайди (Spidy). Я проснулся там следующим утром абсолютно неспособный повернуть свою голову; у меня были ужасные боли, которые не испытывал ни разу в своей жизни. Я сумел дохромать до своей комнаты и позвонил Дугу, нашему дорожному менеджеру, чтобы сообщить ему, что мне срочно нужен доктор. Очевидно, я повредил четыре шейных позвонка.
Я с трудом мог играть, потому что ощущение ремня моей гитары через плечо было мучительно. Я провел следующие несколько недель, только стоя на одном месте на сцене с моим сброшенным цилиндром, насколько я мог. Позвонок, который был поврежден, был слишком далек и одновременно слишком закрыт у основания черепа, чтобы хиропрактик (костоправ) смог вправить его в позвоночник. Таким образом, я приобрел свой первый опыт с иглоукалыванием, и это, оказалось, было очень полезно; меня кололи перед каждым концертом и потом несколько раз в неделю в течение нескольких месяцев. Пока опухоль не спала, я ходил везде как заржавевший Оловянный Человек .
Это было не единственным болезненным опытом той ночной вечеринки. Очевидно, после того, как я упал в обморок, Томми и Никки фотографировали меня: они сделали снимок моего лица, с нависающими надо мной яйцами Томми, и следующим утром растиражировали снимок и раздавали его всем в туре. Я думаю, что фотография даже стала официальным изображением, типа контрамарки для своих. Меня превратили в яйцесоса и показали всему миру.
Никогда прежде Ганзы не имели таких отношений с группой, с которой ездили в турне. И никогда не достигали такого же уровня распущенности. Motley была единственная группа в округе с аналогичным самоубийственным менталитетом, комбинирующая с скандальным настроем, что наделяло концерты особым смыслом. Нечто похожее я испытал, когда Skid Row открывали концерт Guns-N’Roses несколько лет спустя, и, я думаю с Себастьяном Бахом на сцене мы пошли еще дальше.
Motley действительно готовили нам большой финал: они соблюдали старую панк-традицию посвящения открывающей тур группы в последний вечер. Их команда держала все в секрете, и мы действительно понятия не имели, что произойдет. Когда мы начали свою последнюю песню, двадцать фунтов муки упали на нас сверху, и какими бы крутыми мы себя тогда не считали, мы выглядели смешными. Мне потребовались недели, чтобы вытащить это дерьмо из трещин моей гитары.
Все это было определенно полезным опытом. Motley были на вершине своей игры и были хорошо отлаженным механизмом, но я никогда не забуду измученный взгляд их менеджера Дуга МаккГи (Doc McGee) всякий раз, когда я сталкивался с ним. Он имел дело с группой, балансирующей на грани дозволенного: в том туре. К концу каждой ночи Томми обычно был настолько плох, что казалось, он был при смерти. Мое последнее воспоминание как Дуг вез Томми через весь аэропорт на тележке для багажа, чтобы успеть на самолет. Томми был в тот момент абсолютно невменяемым; он был кучей долговязых конечностей, которые свисали по сторонам, со склоненной вперед головой, его подбородок качался на уровне его груди.

продолжение следует.....